Степан разин казнь

  • автор:

КАЗНЬ

Ранним утром 4 июня 1671 года по дороге из Серпухова на Москву продвигалось необычное шествие. Несколько десятков вооруженных ружьями и саблями конных казаков сопровождали простую крестьянскую телегу, в которой на устланных рогожей досках сидели два человека. Оба были закованы в тяжелые ручные и ножные кандалы, шеи схвачены рогатками. Стоило одному из них сделать движение, повернуться, как охрана сразу же начинала суету: начальник отряда, грузный пожилой казак, понукал своего коня, подъезжал вплотную к телеге и в который уже раз наказывал казакам не спускать с узников глаз.

Проходил час за часом. Солнце припекало все сильнее, но шествие двигалось хоть и неторопливо, но безостановочно. Около полудня впереди в далекой дымке стали проглядываться купола московских церквей.

За несколько верст до города навстречу стали кучками выходить люди. Сначала их было немного, а потом народ повалил гуще. Люди стояли вдоль дороги плотными рядами, теснились, всматривались в лица узников. Слышались возгласы: «Да который Стенька-то?», «В кафтане, што ли?»

Узники угрюмо оглядывались по сторонам, вслушивались в отрывочные фразы, молчали.

Они были примерно одного возраста и одного роста, в их облике просматривалось что-то неуловимо близкое, и все же они резко отличались друг от друга. Один из них был одет в роскошный шелковый кафтан, под кафтаном виднелась рубаха тонкого, дорогого полотна, ноги обуты в сапоги красного сафьяна. Это был человек лет сорока, широкий в плечах, с могучей шеей, гордо посаженной головой. Его темные негустые волосы, постриженные по казачьему обычаю в кружок, свободно падали на высокий лоб. Небольшая курчавая борода и густые усы обрамляли бледное рябоватое неподвижное лицо, обыкновенное русское крестьянское лицо, каких десятки в каждой деревне, если бы не глаза: они смотрели, казалось, каждый по-своему. Взгляд левого — спокойный, твердый, уверенный, открытый; правый — со злым прищуром, с ядом, издевкой. И все же был этот взгляд единым, и обращался он к людям — страстный, горячий, пристальный, и угрожал он, и молил, и требовал. И не ответить на этот взгляд было невозможно. Люди как завороженные тянулись к нему, а потом, отведя глаза, стояли потупившись… Одних этот взгляд пугал, вызывал смятение, других притягивал, завлекал чем-то необъяснимым. И долго еще после того, как пыль от тележных колес рассеивалась и оседала на дороге, московские жители крестились, говорили шепотом: «А Стенька-то как зыркает, мороз по коже…»

Другой узник одет попроще, но тоже в одежду не дешевую. Все в нем было вроде бы измельчено, размыто — посветлее волосы, помягче бородка, пожиже усы, и во взгляде не было такой страсти, такой муки.

Версты за три до Земляного города конных ждали. На дороге четырехугольником были выстроены две тысячи стрельцов, вооруженных бердышами. В центре четырехугольника стояла запряженная тройкой лошадей повозка с установленной на ней виселицей — двумя столбами, перехваченными вверху перекладиной.

— Ну приехали, атаман, выходи, — обратился начальник казацкого отряда к узнику в шелковом кафтане. — Погуляй теперь на другой телеге, батюшка Степан Тимофеевич.

— Благодарствую, отец, — ответил неторопливо тот. — Что-то больно разговорчивый ты стал, Корнило.

— Ну ты! — прикрикнул Корнило. — Говори, да не заговаривайся! — И замахнулся плетью.

Узник спокойно выдержал гневный взгляд всадника и проговорил:

— Одно не могу понять, Корнило, как я с тобой на Дону не покончил. С тебя и начинать-то надо было, крестный ты мой батя.

Корнило было вскинулся, но замялся и отъехал в сторону. А народ валил, шумел: «Вон он, Стенька-то, в кафтане, с глазищами, а этот Фролка, братан его…»

Отряд въехал в четырехугольник, образованный стрельцами.

Узников стащили с телеги и повели к новой повозке. Их руки свешивались под тяжестью кандалов, ноги еле-еле переступали, отягощенные железами. Тяжелые цепи волочились по дороге, взметая облачка пыли.

— Эх, брат, это ты виной всем нашим бедам, — проговорил тихо Фрол.

— Не дури, Фрол, — отвечал Степан. — Никакой беды еще нет. Вот увидишь, примут нас с почестями, как бояр да воевод, выйдут навстречу посмотреть на нас. — И он насмешливо повел глазами по сторонам.

Но слова эти не взбодрили Фрола. Он шел, опустив голову, не поднимая глаз от земли, и шептал изредка: «Эх, брат, брат…»

Около повозки их ждал кузнец. Стрельцы схватили старшего с двух сторон и разом, по-привычному заломили ему руки за спину. Кузнец ловкими, проворными движениями сбил кандалы с рук. Узника втащили на повозку и поставили под виселицей. Один из стрельцов сорвал с его плеч дорогой кафтан, стянул сапоги, одним рывком разодрал до пояса дорогую рубаху. Кто-то бросил на повозку лохмотья, и узник не торопясь надел их. Кузнец так же сноровисто, быстро приковал его руки к столбам виселицы; на голову накинули петлю из тонкой железной цепи и привязали конец цепи к верхней перекладине. По обеим сторонам встали два стрельца.

Скованного по рукам и ногам Фрола привязали длинной тонкой цепью к телеге. Начальник стрелецкого отряда махнул рукой, и телега с виселицей, окруженная стрельцами, медленно двинулась к городским воротам.

Так в полдень 4 июня 1671 года Степан Разин и его брат Фрол въехали в Москву.

Едва повозка вкатилась в городские ворота, как в окрестных церквах ударили в колокола. Разина везут! Разина везут! Тревожно и радостно плыл над городом гул московского набата. Стенька Разин, бунтовщик, вор и богоотступник, враг царя, отечества и святой православной церкви, должен теперь принять кару за все его злодейства и прегрешения. Народ стремглав бежал с соседних улиц, люди заполняли окна домов, висели гроздьями на высоких крылечках.

Из домов степенно и чинно выходили разодетые в богатое платье бояре, дворяне, дьяки. Сзади, одетые попроще, теснились купцы, подьячие. Многие грозили вслед повозке: «Вор! Злодей! Убийца! Ирод! Антихрист!» А колокольный звон плыл и плыл над городом. Боярская Москва торжествовала победу над своим страшным врагом. Стенька Разин, за которым еще полгода назад шли в огонь и в воду тысячи восставших крестьян, казаков, холопов, работных людей, посадской голи перекатной; Стенька Разин, который похвалялся дойти до Москвы и сжечь у государя все дела, истребить бояр и воевод, теперь стоял распятый под виселицей с цепью на шее. Колокольный звон радостно и тревожно звал людей московских на небывалое торжество. Словно и не было этих пяти долгих лет, когда при каждом известии с юга замирало сердце у тихого тучного царя Алексея Михайловича и ближние бояре в тот день боялись попадаться ему на глаза. Теперь все это позади. Вот он, народный батюшка, отец родной, позванивает кандалами, крутит шеей в железном ожерелье. Победа! Победа! Теперь и окрестные страны могут вздохнуть поспокойней. Из далекой Англии дражайший брат король Карлус Вторый прислал грамоту с поздравлением. Прибыл и гонец от кызылбашей; его величество друг вечный и брат шах Сулейман радовался окончанию злого Стенькиного дела. В свейском городе Риге и французском стольном городе Париже куранты печатные возвестили о славной победе царя всея Руси. Из Польши и Великого княжества Литовского пришли торговые люди и сказали, что паны радные коруны польской и Великого княжества Литовского благословляют победу князей Долгорукого, Юрия и Данилы Борятинских. Отныне в безопасности стоит их панская воля.

— Будь ты проклят, нечестивец!

— Окаянный! Изверг рода человеческого! Хулитель веры Христовой!

Под этим потоком брани Фрол, бредущий за телегой, лишь съеживался, а Степан, напротив, стоял, гордо подняв голову, поглядывал по сторонам пристально и грозно.

Шествие остановилось около Земского приказа. Здесь уже все было готово для допроса. Внизу в подвале горел огонь, а в нем лежали раскаленные щипцы, прутья железные. Рядом палач налаживал веревку для дыбы.

Степана допрашивали первого.

— Ну, расскажи, злодей, как начал ты свое воровство, когда появился у тебя умысел поднять твою воровскую руку на царя-батюшку, на честной православный народ? — начал ласково спрашивать земский дьяк.

Разин молчал.

— А ну-ка кнута ему для начала.

Палач сорвал с плеч Разина лохмотья, оголил спину, деловито осмотрел ее. Потом сделал знак своим помощникам. Те бросились к узнику, связали ему руки и подняли на ремне за руки вверх. Тут же палач обвил ремнем ноги Степана и налег на конец ремня, вытягивая и вытягивая тело в струну. Вывернулись вверх руки, вытянулись над головой. Послышался хруст. Но Разин и стона не издал.

— Бей! — крикнул дьяк, и на обнаженную спину посыпались удары толстого кожаного кнута.

После первых же ударов спина Степана вздулась, посипела, кожа начала лопаться, как от порезов ножа.

— Говори, злодей, кто сподвигнул тебя на воровство, кто помогал, кто был в сообщниках.

— А вы у брата моего Ивана спросите, — только и сказал Разин и замолчал.

— Повешен твой брат, злодей, не богохульствуй, говори все, как было воистину.

Свистел кнут, брызгала кровь на земляной пол подпила. Уже полсотни ударов отвалил палач, а Разин все еще молчал.

— На огонь его, — приказал дьяк.

Степана отвязали, облили холодной водой, чтобы немного ожил, потом повалили связанного на землю, продели между рук и ног бревно и потащили к полыхающей жаровне. Четверо дюжих молодцов подняли бревно и поднесли висящее тело к огню. В душном подвале запахло паленым мясом. Зарыдал, забился в углу Фрол.

— Ой, брат, брат, расскажи ты им все, покайся!

— Молчи, — проскрипел Степан.

— Прутьями его, — молвил дьяк.

Палач схватил щипцами раскаленный железный прут и начал им водить по избитому, обожженному телу, но Разин по-прежнему молчал. Сидящие по лавкам бояре государевы подивились на такое злобное упорство, пошептались, подозвали к себе дьяка. Тут же Степана оттащили в сторону и принялись за Фрола. И едва раскаленный прут прикоснулся к его обнаженной спине, как Фрол закорчился, закричал, заплакал. Степан поднял голову:

— Экая ты баба, Фрол. Вспомни, как жили мы с тобой. А теперь надо и несчастья перенесть. Что, разве больно? — И он вызывающе улыбнулся в сторону бояр.

Те снова пошептались, и палач поднял Разина с пола. Ему обрили макушку и начали лить на оголенное место воду капля за каплей. Против этой пытки не могли устоять злодеи самые закоренелые и упорные, в изумление входили, молили о пощаде. Степан Разин вытерпел и эту муку и не произнес ни единого слова. Только когда его уже полумертвого бросили на пол, он поднял голову и, еле шевеля запекшимися от крови губами, сказал брату:

— Слыхал я, что в попы ученых людей ставят, а мы, брат, с тобой простаки, а и нас постригли.

— Бей его! Бей сукина сына! — завизжал в яростном бессилии земский дьяк. Палач и его подручные бросились к Степану и начали, дико вскрикивая, топтать его сапожищами, бить железными прутьями.

— Ох, хватит, хватит, убьете вы его, хватит, — чуть не рыдал дьяк, — а нужен он нам, нужен еще…

Бездыханного Степана снова окатили водой и, едва он очнулся, потащили к выходу.

Наутро его снова привели в подвал Земского приказа.

— Ну, скажешь, злодей, как замышлял злодейства свои? — спросил дьяк.

Разин молчал.

— На дыбу его!

Около полудня допрос вдруг прекратили. В подвал пожаловал сам великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец, и многих государств и земель восточных, и западных, и северных отчич, и дедич, и наследник, и обладатель. Осторожный, тихий, тучный, он вошел в подвал, сел, впился глазами в Разина.

— Великий государь перед тобой, покайся, злодей, принеси свои вины.

Разин поднял голову, пристально посмотрел на царя, но продолжал молчать.

Царь сделал знак рукой, мигом подскочил окольничий, вынул из шкатулки свиток, развернул его.

— Приказал тебя великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович спрашивать: писал ли ты, злодей, письма Никону, лишенному священным собором сана своего патриаршего, слал ли гонцов своих в Ферапонтов Белозерский монастырь?

— Письма писал и гонцов слал, но не ответил нам святой отец.

Разин прикрыл глаза.

Царь снова махнул рукой в сторону окольничего. Тот заторопился, вчитываясь в статьи царского допроса:

— Посылал ли ты гонцов своих тайком в Москву с грамотами к боярам Черкасским и давали ли тебе ответ те бояре?

— Ничего про бояр Черкасских не знаю.

— Кто был с твоими злодейскими прелестными письмами на Ижоре и в Корелах, у свейской границы и не было ли у тебя, злодея, ссылки письмами со свеями?

Разин молчал.

Медленно и хмуро поднялся Алексей Михайлович, вслед за царем двинулись бояре. Земский дьяк дал знак палачу продолжать пытку. Через некоторое время окольничий вернулся.

— Царский приказ, дьяк: что хочешь делай, а злодей должен заговорить, царь приказал принести ему вины…

А по Москве ползли небывалые слухи, будто Стенька заколдован — ни огонь его не берет, ни дыба, ни железо. Смеется Стенька над боярами, потешается. В те дни некий Акинфей Горяинов отправил своему другу в Вологду письмо: «Бояре ныне беспрестанно за тем сидят. С двора съеждяют на первом часу дни, а разъезждятотся часу в тринадцатом дни. По два дни пытали. На Красной площади изготовлены ямы и колы вострены».

Всю ночь с 5 на 6 июня Разин пролежал в мрачном, сыром подземелье. Близ окованных железом дубовых дверей, около маленького зарешеченного оконца всю ночь дежурил наряд стрельцов. Стрелецкий сотник по нескольку раз за ночь проверял посты, спрашивал: «Как там злодей?»

— Поет что-то, — испуганно отвечали стрельцы. Рассказывали потом стрельцы, будто пел Степан такую песню:

Схороните меня, братцы, между трех дорог:

Меж Московской, Астраханской, славной Киевской.

В головах моих поставьте животворный крест,

Во ногах мне положите саблю вострую.

Кто пройдет или проедет — остановится,

Моему ли животворному кресту помолится,

Моей сабли, моей вострой, испужается.

Наступило 6 июня. С раннего утра к Лобному месту потянулись сотни людей. Вся Москва уже знала, что ныне будет казнен Стенька Разин. Из жалких лачуг в подмосковных слободах повылезли работные, тянулись к Красной площади тяглые посадские люди. Пришло в движение и купеческое Замоскворечье. Из каменных домов Белого города выходили большие московские люди — вершители судеб государственных. С английского и немецкого подворья прибыли иноземные гости, стрельцы расчищали дорогу чужеземным послам, посланникам и гонцам. Три ряда отборных рейтар окружили со всех сторон Лобное место. За этот кордон пропускали лишь иноземцев да самых больших людей. Чернь и простонародье стрелецкие заставы останавливали уже вдалеке от площади: несколько стрелецких полков заняли основные улицы города, площади. Посадские плевали в стрельцов подсолнуховой шелухой, кричали: «Чтой-то мы уже стали вязнями у себя дома!» Стрельцы отмалчивались, оттирали бердышами тех, кто понахальнее.

Степана и Фрола вывели из подвала и под усиленной стрелецкой стражей доставили к месту казни. В лохмотьях, истерзанный, Степан стоял перед глазами тысяч людей в самом центре государства Российского, которое он еще недавно обещал очистить от всех лихоимцев и кровопийц, от всех врагов и изменников государевых. Теперь же бояре, дворяне, дьяки, купцы, духовные спесиво поглядывали на своего врага.

На край помоста вышел дьяк и, подняв к глазам свиток, начал медленно читать сказку**, которую надлежало выслушать Разину перед казнью:

— «Вор и богоотступник и изменник донской казак Степка Разин! В прошлом во 175-м году (1667 г.), забыв страх божий и великого государя и великого князя Алексея Михайловича крестное целование и ево государскую милость ему, великому государю, изменил, и собрався, пошел з Дону для воровства на Волгу. И на Волге многие пакости починил…» — Дьяк перевел дух и строго посмотрел на Разина.

Степан безучастно слушал дьяка и внимательно вглядывался в доски помоста.

А народ все прибывал. Неизвестно, какими путями через стрелецкие заставы тянулись посадские по Никольской улице, взбирались на холм с берега Москвы-реки, пробирались вдоль Неглинки. Рейтары с трудом сдерживали натиск толпы. Кое-где уже потеснили дворян и купцов. Те молча отходили в сторону, не ввязывались в разговоры и перебранки.

А дьяк все перечислял разинские злодейства на Волге, Яике, в Персии.

Около помоста послышались крики:

— Клятвопреступник!

— Изверг лютый!

Дьяк снова внушительно взглянул на Разина, развернул далее свиток и продолжал громко выкрикивать:

— «А во 178-м году (1670 г.) ты ж вор Стенька с товарыщи, забыв и страх божий, отступя от святые соборные и апостольские церкви, будучи на Дону, и говорил про спасителя нашего Иисуса Христа всякие хульные слова и на Дону церквей божих ставить и никакова пения петь не велел, и священников з Дону збил, и велел венчатца около вербы».

— Каков злодей! — зашумели духовные. — На самого спасителя нашего руку поднял, антихрист.

Посадский люд молчал.

Вдруг откуда-то из-под ног вынырнул юродивый горбун из Козицкой патриаршей слободы, слабоумный Миша, завертелся волчком, запричитал:

— Ах, спаситель наш, ты спаси-ка нас, ах, спаситель наш…

Кинулись к нему стрельцы, поволокли в сторону, чтобы не рушил благочинного обряда. А над площадью гремел голос дьяка:

— «Ды ты ж, вор, забыв великого государя милостивую пощаду как тебе и товарыщем твоим вместо смерти живот дан; и изменил ему, великому государю, и всему Московскому государству, пошел на Волгу для сваего воровства. И старых донских казаков, самых добрых людей, переграбил и многих побил до смерти и в воду посажал…» — Читал дьяк про Царицын и Черный Яр, Астрахань и Саратов, и все страшнее и ужаснее виделись дела Стенькины собравшимся на площади людям.

— «Ив той своей дьявольской надежде вы, воры и крестопреступники Стенька и Фролка, со единомышленники своими похотели святую церковь обругать, не ведая милости великого бога и заступления пречистыя богородицы… И в том своем воровстве были со 175-го году по нынешний по 179 год апреля по 14 число (1667–1671 гг.), и невинную кровь християнскую проливали, не щадя и самых младенцев».

Дьяк поднял вверх руку и погрозил в воздухе пальцем. Ближние обыватели испуганно закрестились. И вдруг откуда-то донесся голос:

— Извет все это! Неправдою правду попрать хочете!

Стрельцы бросились на голос, но не добрались, завязли в густом людском море. Дьяк опустил руку и, уже торопясь, окончил приговор:

— «А ныне по должности и великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичу службою и радением войска Донского атамана Корнея Яковлева и всево войска и сами вы паиманы и привезены к великому государю к Москве, в расспросе и с пыток в том своем воровстве винились».

В первый раз за все время чтения сказки Разин шевельнулся, поднял голову, исподлобья посмотрел на дьяка. Тот совсем заторопился:

— «И за такие ваши злые и мерские перед господом богом дела и к великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичу за измену и ко всему Московскому государству за разоренье по указу великого государя бояре приговорили казнить злою смертию — четвертовать».

Дьяк аккуратно свернул свиток, перевязал его шелковым шнурком и дал знак палачу начать дело. Палач подошел к Разину и тронул за плечо. Степан отвел его руку, перекрестился на веселые купола храма Покрова, поклонился собравшейся толпе на все четыре стороны по русскому обычаю, проговорил:

— Простите… Простите, православные… — Исповеди перед смертью Разину, как бунтовщику, преданному анафеме, не полагалось. Он лег на плаху, раскинул в стороны руки и ноги и приготовился к четвертованию. Замерла толпа, и вдруг слышно стало, как хрястнул топор по дереву, с надсадом прошел сквозь мясо и кость. Вздрогнули люди и снова замерли.

Сначала палач отсек Разину правую руку по локоть, затем левую ногу по колено. Но и в эти минуты Разин не проронил ни слова, не издал ни одного стона. Не выдержав вида казни брата, Фрол забился, закричал:

— Я знаю слово государево…

— Молчи, собака, — проговорил истекающий кровью Степан.

Это были его последние слова.

В толпе раздался плач. Кто-то крикнул:

— Батюшка, родимец!

Дьяк крикнул палачу:

— Кончай!

В нарушение порядка палач с размаху опустил свой топор на шею Разина, а потом уже мертвому поспешно отрубил правую ногу и левую руку. Затем туловище рассекли на части и воткнули их вместе с головой на деревянные спицы, расставленные вокруг места казни. Внутренности выбросили собакам.

Несколько дней Москва содрогалась от этой ужасной казни. Стрельцы днем и ночью прочищали город. По ночам окликивали каждого прохожего — что за человек, откуда, с чем идет. А уже на исходе второй недели по Москве поползли слухи, что то был вовсе и не Стенька, а простой казак. А Стенька чудесно спасся и обитает где-то в донских станицах, скрывается до поры до времени. Болтунов хватали и приводили к пытке, казнили торговой казнью — били на площади плетьми нещадно в назидание остальным. Дважды в те дни горела Москва. А с юга приходили грозные вести — крестьянский бунт продолжался с неутихающей силой. Помещичьи крестьяне, казаки и разные вольные люди осаждали Шацк, воевали под Тамбовом. Федор Шелудяк грозил новым походом из Астрахани. Воеводы слали в Москву письма, били челом великому государю, просили помощи. Смутно было в столице…

Казнь Фрола Разина в ту пору была отложена. На очередном расспросе он поведал государево дело, сказал, что знает, где его брат закопал кувшин со своими прелестными письмами, разными грамотами. Фрол указал и место клада: «На острове реки Дону, на урочище, на Прорве, под вербою. А та верба крива посередке».

Шесть лет царские стрельцы искали кувшин с разинскими грамотами, но так и не нашли его. За эти годы Фрола не раз пытали и наконец казнили 26 мая 1676 года.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Стенька Разин — герой песни, буйный разбойник, в порыве ревности утопивший персидскую княжну. Вот все, что большинству известно о нем. И все это — неправда, миф.

Реальный Степан Тимофеевич Разин — выдающийся полководец, политический деятель, «отец родной» всех униженных и оскорбленных, был казнен то ли на Красной, то ли на Болотной площади в Москве 16 июня 1671 года. Его четвертовали, тело разрубили на части и выставили на высоких шестах у Москвы-реки. Там оно провисело, по меньшей мере, пять лет.

«Степенный мужчина с высокомерным лицом»

То ли от голода, то ли от притеснений и бесправия бежал из-под Воронежа на вольный Дон Тимофей Разя. Будучи человеком сильным, энергичным, смелым, он довольно скоро вошел в число «домовитых», то есть богатых казаков. Женился на плененной им же самим турчанке, которая родила трех сыновей: Ивана, Степана и Фрола.

Внешность среднего из братьев описана голландцем Яном Стрейсом: «Это был высокий и степенный мужчина, крепкого сложения, с высокомерным прямым лицом. Он держался скромно, с большой строгостью». Многие черты его внешности и характера противоречивы: к примеру, существует свидетельство шведского посла о том, что Степан Разин знал восемь языков. С другой стороны, согласно преданию, когда его и Фрола пытали, Степан шутил: «Слыхал я, будто только ученых людей обривают в священники, мы с тобой оба неученые, а все же дождались такой чести».

Челночный дипломат

К 28 годам Степан Разин становится одним из виднейших казаков на Дону. Не только потому, что он был сыном домовитого казака и крестником самого войскового атамана Корнилы Яковлева: раньше качеств полководца в Степане проявляются дипломатические качества.

К 1658 году он в составе донского посольства отправляется в Москву. Полученное задание выполняет образцово, в Посольском приказе его даже отмечают как человека толкового и энергичного. Вскоре он примиряет в Астрахани калмыков и нагайских татар.

Позже, в походах Степан Тимофеевич будет неоднократно прибегать к хитрости и к дипломатическим уловкам. К примеру, по окончании длительного и разорительного для страны похода «за зипунами» Разина не только не арестуют как преступника, но отпустят с войском и частью оружия на Дон: таков результат переговоров казацкого атамана с царским воеводой Львовым. Более того, Львов «принял Стеньку в названые сыновья и по русскому обычаю подарил ему образ девы Марии в прекрасном золотом окладе».

Борец с бюрократией и тиранией

Ждала Степана Разина блестящая карьера, если бы не случилось событие, кардинальным образом изменившее его отношение к жизни. Во время войны с Речью Посполитой, в 1665 году, старший брат Степана Иван Разин решил увести с фронта свой отряд домой, на Дон. Ведь казак — вольный человек, может уйти, когда захочет. Иного мнения придерживались государевы воеводы: они догнали отряд Ивана, вольнолюбивого казака арестовали и предали казни как дезертира. Бессудная казнь брата пострясла Степана.

Ненависть к аристократии и сочувствие бедным, бесправным людям окончательно укоренились в нем, и через два года он начинает готовить большой поход «за зипунами», то есть за добычей, для того, чтобы накормить казацкую голытьбу, уже в течение двадцати лет, с момента введения крепостного права, стекающуюся на вольный Дон.

Борьба с боярами и прочими угнетателями станет главным лозунгом Разина в его походах. И главной причиной того, что в разгар Крестьянской войны под его знаменами будет находиться до двухсот тысяч человек.

Хитрый полководец

Предводитель голытьбы оказался изобретательным полководцем. Выдав себя за купцов, разинцы взяли персидский город Фарабат. В течение пяти дней они торговали награбленными ранее товарами, разведывая, где находятся дома богатейших горожан. А, разведав, ограбили богачей.

В другой раз хитростью Разин победил уральских казаков. На сей раз разинцы прикинулись богомольцами. Войдя в город, отряд из сорока человек захватил ворота и позволил зайти всему войску. Был убит местный атаман, а яицкие казаки сопротивления донским не оказали.

Но главная из «умных» побед Разина — в битве у Свиного озера, в Каспийском море недалеко от Баку. На пятидесяти кораблях к острову, где был разбит лагерь казаков, приплыли персы. Увидев противника, силы которого превосходили их собственные в несколько раз, разинцы бросились к стругам и, неумело управляя ими, попытались уплыть. Персидский флотоводец Мамед-хан принял хитрый маневр за побег и приказал сцепить персидские корабли между собой, чтобы, как в сети, поймать все войско Разина. Воспользовавшись этим, казаки принялись из всех орудий стрелять по флагманскому кораблю, взорвали его, а когда тот потянул на дно соседние и среди персов поднялась паника, принялись топить один за другим другие суда. В итоге от персидского флота осталось всего три корабля.

Стенька Разин и персидская княжна

В сражении у Свиного озера казаками был пленен сын Мамед-хана, персидский принц Шабалда. Согласно легенде, в плену оказалась и его сестра, в которую был страстно влюблен Разин, которая будто бы даже родила донскому атаману сына и которую Разин принес в жертву Волге-матушке. Однако существованию персидской княжны в реальности нет никаких документальных подтверждений. В частности, известна челобитная, с которой обращался Шабалда, прося отпустить его, но при этом принц ни словом не обмолвился о своей сестре.

Прелестные письма

В 1670 году Степан Разин начал главное дело своей жизни и одно из главных событий в жизни всей Европы: Крестьянскую войну. О ней не уставали писать в иностранных газетах, за ее ходом следили даже в тех странах, с которыми у России не было тесных политических и торговых связей.

Эта война уже не была походом за добычей: Разин призывал к борьбе с существующим строем, планировал идти на Москву с целью свержения, но не царя, а боярской власти. При этом он надеялся на поддержку запорожских и правобережных казаков, отправлял к ним посольства, но результата не добился: украинцы были заняты собственной политической игрой.

Тем не менее война стала всенародной. Бедняки видели в Степане Разине заступника, борца за их права, называли отцом родным. Города сдавались без боя. Тому способствовала активная агитационная кампания, проводимая донским атаманом. Используя присущую простому люду любовь к царю и набожность,

Разин распустил слух, будто с его войском следуют наследник царя Алексей Алексеевич (на деле умерший) и опальных патриарх Никон.

Первые два корабля из плывших по Волге были накрыты красной и черной материей: на первом якобы находился царевич, на втором — Никон.

Расходились по всей Руси разинские «прелестные письма». «За дело, братцы! Ныне отомстите тиранам, которые до сих пор держали вас в неволе хуже, чем турки или язычники. Я пришел дать всем вам свободу и избавление, вы будете моими братьями и детьми, и вам будет так хорошо, как и мне, будьте только мужественны и оставайтесь верны», — писал Разин. Его агитационная политика была настолько успешной, что царь даже допрашивал Никона о связи того с бунтовщиками.

Казнь

Накануне Крестьянской войны Разин захватил фактическую власть на Дону, нажив себе врага в лице собственого крестного отца атамана Яковлева. После осады Симбирска, где Разин потерпел поражение и был тяжело ранен, домовитые казаки во главе с Яковлевым смогли арестовать его, а затем и его младшего брата Фрола. В июне отряд из 76 казаков доставил Разиных в Москву. На подходе к столице к ним присоединился конвой из ста стрельцов. Братьев одели в лохмотья.

Степана привязали к позорному столбу, установленному на телеге, Фрола приковали так, чтобы он бежал рядом. Год выдался засушливым. В разгар жары арестантов торжественно провезли по улицам города. Затем жестоко пытали и четвертовали.

После смерти Разина о нем стали слагаться легенды. То он бросает со струга двадцатипудобые камни, то защищает Русь вместе с Ильей Муромцем, а то добровольно садится в тюрьму, чтобы выпустить заключенных. «Полежит так маленько, отдохнет, встанет… Дай, скажет, уголь, напишет тем углем на стене лодку, насажает в ту лодку колодников, плеснет водой: река разольется с острова до самой Волги; Стенька с молодцами грянут песни — да на Волгу!.. Ну, и поминай как звали!»

Что такое поход «за зипунами»?

Если вы думаете, что это приятный во всех отношениях «шопинг», то вы глубоко ошибаетесь. В те далекие времена походы «за зипунами» напоминали скорее военные операции или рейды на территории, прилегающие к русским землям. Целью таких походов была добыча продовольствия.

В XVII–XVIII веках положение казаков обязывало их не землю пахать, а нести военную службу. Это уже позднее они стали заниматься сельским хозяйством и превратились в «главных хлеборобов» нынешней России. Тогда же казаки были вынуждены поддерживать необходимые отношения с царской властью, а она в свою очередь обеспечивала их хлебным жалованьем и прочими довольствиями. Обеспечение было нерегулярным, очень часто задерживалось на несколько лет. Поэтому «спасение утопающих было делом рук самих утопающих», и походы «за зипунами» становились основной статьей снабжения казачьих войск.

Если казаки собирались за добычей, то в это дело включались представители донского, терского, яицкого, запорожского казачества. Не всегда эти походы совпадали с общегосударственной политикой. Власть обычно ставила их в укор казакам. Тем не менее походы за добычей способствовали и определенному снижению социальной напряженности в казачьих областях, особенно в бедняцкой среде.

Для своих походов казаки выбирали самые разные маршруты. Традиционно они ходили на Волгу, Урал, в Крым и Турцию. Было несколько казачьих экспедиций в Персию. Самый известный в истории поход «за зипунами» совершили казаки Степана Разина в 1667–1669 годах. Очень скоро активность разинцев переросла в Крестьянскую войну 1670–1671 годов.

Уже с 1668 года на Каспийском море действовал довольно большой отряд «воровских» казаков Степана Разина, который проводил удачные военные операции против приморских владений Ирана; доставалось и побережью Туркмении. Урон, который наносили персам, был значительным, и против казаков был брошен большой флот. Несмотря на значительный перевес в силах, персы были разгромлены в сражении у Свиного острова. Казакам досталась богатая добыча, а в плену оказались сын и дочь командующего персидским флотом. Эта пленная девушка и стала той красавицей-княжной, которую впоследствии Степан Разин, как мы знаем из песни «Из-за острова на стрежень», по легенде, выбросил за борт.

Возвращение казаков из персидского похода, да еще с богатой добычей, прославило Разина как удачливого атамана. Симпатии народа сразу перешли на сторону его отрядов, и к ним потянулись тысячи казаков и простых людей. Новая команда Степана Разина начала готовиться к следующему походу. И уже не «за зипунами»…

Казнь Степана Разина

Степан Разин

Донской казак, предводитель крупнейшего в допетровской России восстания (1670—1671 гг.). Первые исторические свидетельства о Разине относятся к 1652 году. К этому времени он был уже атаманом и действовал как один из двух полномочных представителей донского казачества
После принятия Соборного уложения 1649 года, фактически полностью закрепостившего крестьян, на Дону стали концентрироваться беглые крепостные. Ресурсов на всех в казачьих областях не хватало. Со второй половины 1660-х, когда Разин стал предводителем казаков, появились первые признаки неповиновения области Москве. В частности, казаки грабили торговые суда, в том числе и иностранные, на Волге.
Поднимая восстание в 1670-м, Разин не заявлял открыто о намерении свергнуть царя Алексея Михайловича, но объявил себя врагом всей официальной администрации, в том числе и церкви. Для подавления восстания было направлено 60-тысячное войско. Решающее столкновение состоялось в октябре 1670-го в районе Симбирска. Разин был тяжело ранен, его казаки были вынуждены отступить. Вскоре часть казаков во главе с атаманом Корнилой Яковлевым, опасаясь царского гнева, захватили Разина и выдали его царским воеводам.

Завершение Крестьянской войны Степана Разина и судьба атаманов

С. Кириллов. «У Симбирской черты»
В предыдущей статье («Разинщина. Начало Крестьянской войны») было рассказано о событиях неспокойного 1670 года: новом походе Степана Разина на Волгу, первых успехах восставших, их поражении у Симбирска. Было упомянуто и о том, что несколько отрядов были отправлены Разиным под Пензу, Саранск, Козьмодемьянск и некоторые другие города.

«Полевые командиры» Крестьянской войны

Обо всех «атаманах» того времени в одной статье рассказать, конечно же, невозможно. Попробуем коротко упомянуть хотя бы некоторых из них. О Василие Усе и Фёдоре Шелудяке мы уже говорили, и в ближайшее время продолжим этот рассказ. Пока же немного о других лидерах повстанческих отрядов этой Крестьянской войны.

Кошелева Е. «Армия Разина»
Пришедший с Разиным с Дона Михаил Харитонов взял под контроль огромную территорию между Сурой и Волгой, захватив вначале Юшанск, Таган, Урень, Корсунь, Сурск, а затем Атемар, Инсар, Саранск, Пензу, Наровчат, Верхний и Нижний Ломовы. В районе Пензы он соединился с отрядами других атаманов – Федорова, Чирка и Шилова (о Шилове ходили слухи, что это сам переодетый Степан Разин). В Саранске Харитонов сумел организовать оружейные мастерские. Вот какие «прелесные грамоты» рассылал он по округе:
«Послали мы к вам Козаков лысогорских Сидара Леденева да Гаврилу Болдырева для собранья и совету великого войска. А мы ныне в Танбове ноября в 9 день в скопе, у нас войскова силы с 42 000, а пушак у нас 20, а зелья у нас полпятаста и больши пуд. И вам бы пожаловать атаманы и молотцы, ехоть к нам на помочь с пушками и з зельем днем и ночью наспех. А писал к нам из Орзамасу донской атаман, что наши козаки князь Юрья Долгаруково побили со всем его войским, а у него была пушак 120, а зелья 1500. Да пожаловать бы вам, породеть за дом пресвятые богородицы и за великого государя, и за батюшку за Степана Тимофеевича, и за всю провославную християнскою веру… А будет вы к нам не пойдетя собраньем на совет, и вам быть от великого войска в казни, и женам вашим и детем быть порубленым и домы ваши будут розарены, и животы ваши и статки взяты будут на войска».
Харитонов и Фёдоров дошли до Шацка (город в современной Рязанской области), но 17 октября были отброшены отрядами смоленских и рославльских шляхтичей, которые ещё 15 лет назад были подданными Речи Посполитой. Воевода Хитрово так писал об этом тяжёлом и упорном сражении:
«Полковник Денис Швыйковский с своею смоленскою, бельскою и рославскою шляхтою приступали к деревне жестокими приступами, не щадя голов своих, приезжали к воровскому обозу, на воровских людей, секли и обоз ломали; много шляхты переранено тяжелыми ранами, пробиты насквозь пиками и рогатинами, иные из пищалей и луков прострелены».
В ноябре 1670 года Харитонов потерпел поражение от войск князя Ю. Барятинского, отступил к Пензе, попал в плен и был казнён в декабре этого года.
Василий Фёдоров, о котором упоминалось выше, был не то саратовским стрельцом, не то солдатом Белгородского полка, бежавшим на Дон, где он «жил в казаках». Восставшими Фёдоров был выбран «городовым атаманом» Саратова. Он также был взят в плен и казнён в декабре 1670 года.
Максим Осипов, посланный Разиным во главе 30 казаков «с прелесными письмами ездить и збирать в казаки вольницу», в короткий срок собрал целую армию из 1500 человек, на вооружении которой оказались даже пушки. С этим отрядом Осипов в конце весны 1671 года пошёл на помощь Фёдору Шелудяку, войска которого атаковали Симбирск, но опоздал. Однако появление Осипова вызвало большой испуг в Симбирске, где его отряд приняли за новую армию восставших. С 300-ми оставшимися у него воинами, он, в конце концов, пробился к Царицыну, но этот город к тому времени уже не контролировался разинцами и отряд Осипова был окончательно разбит. Случилось это в конце июля – начале августа 1671 года.
Атаман Акай Боляев, известный также, как Мурзакайко, действовал в восточной Мордовии, численность его отряда доходила до 15 тысяч человек. Князь Барятинский описывает бой с повстанцами Боляева у при Усть-Уренской слободе, как большое и тяжелое сражение:
«А они, воры, стояли за Кандараткою речкою под слободою, убрався с полками конные и пешие и поставя обоз, да с ними 12 пушек… у речки пехота приведена была, и бой был великой, и стрельба пушешная и мушкетная безпрестанная, а я со всеми полками конными на их конные полки наступил».
Восставшие потерпели поражение, Боляев был ранен, но уже через месяц он снова сражался у деревень Баево и Тургенево (7 и 8 декабря 1670 г.), был разбит и попытался укрыться в родном селе Костяшево (примерно в 17 км от Саранска). Здесь он был выдан земляками царским карателям и в декабре 1670 года четвертован в Красной Слободе.
На территории Чувашии действовал отряд Изылбая Кабаева, в котором «было русских, и татар, и чуваш с 3000 человек». В конце декабря 1670 г. он совместно с «атаманами русскими» Васильевым и Беспалым атаковал обоз воеводы князя Барятинского, но потерпел поражение у деревни Досаево, попал в плен и был казнён.
Илья Пономарев, который также упоминается под фамилиями Иванов, Попов и Долгополов, был уроженцем города Кадом и марийцем по национальности. Сохранилось описание его внешности: «Ростом средней человек, волосом светлорус, в лице продолговат, нос прям, продолговат, борода невелика, з брувьми небольшими почернее волос».

С «прелесным письмом» Степана Разина его схватили в Козьмодемьянской уезде и посадили в тюрьму. Но уже 3 октября 1670 г. жители Козьмодемьянска открыли ворота перед небольшим отрядом разинцев (30 человек), Пономарев был освобождён и избран атаманом. После неудачи у Цивильска, он увёл свой отряд в Ветлужскую волость, где был взят город Унжа. Испуганный соликамский воевода И. Монастырев сообщал в Москву, что ему «оборонитца некем… жить опасно и страшно».
Пономарёв также был схвачен и повешен в Тотьме в страшном для восставших декабре 1670 года.

Алёна Арзамасская (Темниковская)

Н. М. Обухов. «Алёна Арзамасская-Темниковская». Железобетон. 1971. Краеведческий музей. Темников
Среди командиров восставших оказалась и одна женщина – некая Алёна, уроженка Выездной слободы (близ Арзамаса). Овдовев, она ушла в монастырь, где скоро стала известна как травница. Узнав о восстании Разина, сумела своими речами привлечь на свою сторону около 200 окрестных крестьян, которых она повела на Оку – первоначально к Касимову, но потом свернула к Темникову. К этому городу с ней пришли уже 600 человек.
Здесь её отряд соединился с другими повстанческими частями. Главным атаманом стал Фёдор Сидоров, который в сентябре 1670 г. был освобожден разницами из саранской тюрьмы.
Анонимный иностранный автор в «Сообщении касательно подробностей мятежа, произведенного в Московии Стенькой Разиным», сообщает, что под командой Алёны и Сидорова собралось семитысячное войско.
Боярский сын М. Веденяпин в донесении от 28 ноября 1670 г. и вовсе писал:
«А в Темникове-де, государь, воровских людей стоит 4000, устроясь с пушки. Да в темниковском, государь, лесу на засеках на арзамасской дороге… стоит воровских людей от Темникова ж в 10-ти верстах 8000 с огненным боем. Да к ним же… пришли из Троецкого острогу… с пушки и с мелким ружьем с 300 человек».
Но современные исследователи считают, что общая численность восставших вряд ли превышала 5 тысяч человек. Их объединённые войска нанесли поражение отряду воеводы Арзамаса Леонтия Шансукова.
В декабре 1670 года темниковские повстанцы потерпели поражение, Сидорову удалось скрыться в окрестных лесах, а оставшиеся в городе, в том числе и Алёна, были выданы воеводе Ю. А. Долгорукому. Палачей Алёна потрясла тем, что безмолвно вынесла все пытки, на основании чего был сделан вывод, что она ведьма, не чувствующая боли. Уже упоминавшийся нами автор «Сообщения касательно подробностей мятежа…» написал:
«Она не дрогнула и ничем не выказала страха, когда услыхала приговор: быть сожженной заживо. Прежде чем ей умереть, она пожелала, чтобы сыскалось поболее людей, которые поступали бы, как им пристало и бились так же храбро, как она, тогда, наверное поворотил бы князь Юрий вспять. Перед смертью она перекрестилась… спокойно взошла на костер и была сожжена в пепел».
Это «Сообщение…» в 1671 г. было опубликовано в Голландии и Германии, а в 1672 – в Англии и Франции, поэтому в Европе об этой мужественной женщине узнали раньше, чем в России.
Об Алёне писал и некий Иоганн Фриш:
«Через несколько дней после его (Разина) казни была сожжена монахиня, которая, находясь с ним (заодно), подобно амазонке, превосходила мужчин своей необычной отвагой» (1677 год).
К. Смирнов. «Бой Алёны Арзамасской»

Продолжение Крестьянской войны

Эмиссары Разина взбунтовали также крестьян под Ефремовом, Новосильском, Тулой, а Боровск, Кашира, Юрьев-Польский восстали без их участия. С октября по декабрь 1670 года пятитысячный отряд окрестных крестьян во главе с атаманом Мещеряковым, осаждал и дважды штурмовал Тамбов. Но оставшиеся без вождя повстанцы были разгромлены в Поволжье, на Тамбовщине и в Слобожанщине (Слободская Украина).
Возвращение на Дон, вероятно, было роковой ошибкой Степана Разина: делать там ему было нечего, почти все сочувствовавшие ему казаки уже находились в его войске, а старшины и «домовитые» были не в восторге от возвращения мятежного атамана, опасаясь карательной экспедиции московских войск. В Астрахани же Разину ничего не угрожало, и одно его имя привлекало бы туда тысячи готовых сражаться под его началом людей.
Портрет Степана Разина. Гравюра неизвестного автора, XVII век
Но Разин сдаваться не собирался. Когда Василий Ус запросил его, что делать с хранящейся у него казной, атаман ответил, что весной сам придёт в Астрахань, и приказал строить струги «больше прежнего». В Царицын в это время прибывали отряды из Астрахани, Красного Яра, Чёрного Яра, Саратова, Самары и других городов – всего собралось около 8 тысяч человек на 370 стругах. С астраханцами туда пришел Фёдор Шелудяк, выбранный в Царицыне атаманом.

Предательство

Трудно сказать, как развивались бы события дальше, если бы домовитые казаки во главе с войсковым атаманом Корнеем Яковлевым (крестный отец Степана Разина) не взяли штурмом Кагальник, где расположился атаман. В конце апреля 1671 года вождь восставших был захвачен в плен и выдан царским властям.
«Разин пойман и на него накладывают железа». С гравюры Давида по рисунку Монне, Государственный Исторический музей
До 1979 года на стене Воскресенского собора в станице Старочеркасской можно было увидеть цепи, которыми, как утверждало предание, Корнила Яковлев сковал захваченного в плен крестного сына – Степана Разина. Они были украдены во время реконструкции и теперь заменены дубликатами:

В этом же соборе имеется могила Корнилы Яковлева.
Воскресенский войсковой собор, станица Старочеркасская
Предателям выплатили их тридцать сребреников – «особенное жалованье» в размере трёх тысяч серебряных рублей, четырёх тысяч четвертей хлеба, 200 ведер вина, 150 пудов пороха и свинца.
Степана Разина и его брата Фрола в Москву доставили 2 июня 1671 года. По свидетельству оставшегося неизвестным англичанина, примерно в миле от города мятежников встретила подготовленная телега с виселицей, на которую и поставили атамана:
«С мятежника сорвали бывший на нем до того шелковый кафтан, обрядили в лохмотья и поставили под виселицу, приковав железной цепью за шею к верхней перекладине. Обе руки его были прикованы к столбам виселицы, ноги разведены. Брат его Фролка привязан был железной цепью к телеге и шел сбоку ее. Эту картину наблюдало «великое множество народа высокого и низкого звания».
Следствие было недолгим: непрерывные пытки продолжались 4 дня, но Степан Разин молчал, и уже 6 июня 1671 года ему и его брату был вынесен приговор: «Казнить злою смертью – четвертовать».
Поскольку атаман уже был отлучен от церкви и предан анафеме патриархом Иосафом, в исповеди перед казнью ему было отказано.
Томас Хебдон – представитель британской Русской компании, ставший очевидцем казни, отправил сообщение о ней в гамбургскую газету «Северный Меркурий»:
«Разина поставили на специально сколоченную по такому случаю повозку семи футов вышиной: там он стоял так, что все люди – а их собралось более 100 000 – могли его видеть. На повозке была сооружена виселица, под которой он стоял, пока его везли к месту казни. Он был крепко прикован цепями: одна очень большая шла вокруг бедер и спускалась к ногам, другой он был прикован за шею. В середине виселицы была прибита доска, которая поддерживала его голову; его руки были растянуты в сторону и прибиты к краям повозки, и из них текла кровь. Брат его тоже был в оковах на руках и ногах, и его руки были прикованы к повозке, за которой он должен был идти. Он казался очень оробевшим, так что главарь мятежников часто его подбадривал, сказав ему однажды так:
«Ты ведь знаешь, что мы затеяли такое, что и при еще больших успехах мы не могли ожидать лучшего конца»».
Прервём цитату, чтобы посмотреть рисунок Хебдона:
А ниже представлен кадр из советского фильма «Степан Разин», снятого в 1939 году:
Продолжение цитаты:
«Этот Разин все время сохранял свой гневный вид тирана и, как было видно, совсем не боялся смерти. Его царское величество нам, немцам и другим иностранцам, а также персидскому послу, оказал милость, и нас под охраной многих солдат провели поближе, чтобы мы разглядели эту казнь лучше, чем другие, и рассказали бы об этом у себя соотечественникам. Некоторые из нас даже были забрызганы кровью».
«Казнь Степана Разина». Гравюра Р. Бонга по рисунку Медведева
Степан Разин был четвертован на Лобном месте, а его брат Фрол продлил свои мучения на несколько лет, выкрикнув у эшафота «слово и дело Государево».
Разин же, по свидетельству Марция,
«был так непреклонен духом, что уже без рук и без ног, сохранил свой обычный голос и выражение лица, когда, поглядев на остававшегося в живых брата, которого вели в цепях, окрикнул его: «Молчи, собака!»».
Портрет Степана Разина. С гравюры Беккера

Утёс Степана Разина (Дурман-гора), Саратовская область, высота 186 метров. В 1870 году А. Навроцкий посвятил ему стихотворение, которое через 26 лет было положено на музыку («Есть на Волге утёс»). Окрестные крестьяне (в том числе и немецкие колонисты) утверждали, что часто видели здесь призрак казнённого Степана Разина
Степан Разин был отлучен от церкви, а потому, по некоторым данным, его останки были позже захоронены на мусульманском (Татарском) кладбище (за Калужскими воротами).
Фрол Разин обещал выдать властям «воровские клады» и «воровские письма», спрятанные в засмоленный кувшин, но ни загадочный кувшин, ни клады так и не были найдены. О его казни, которая состоялась на Болотной площади 26 мая 1676 года, секретарь Нидерландского посольства Бальтазар Койэт сообщал:
«Он уже почти шесть лет пробыл в заточении, где его всячески пытали, надеясь, что он ещё что-нибудь выскажет. Его повезли через Покровские ворота на земский двор, а отсюда, в сопровождении судьи и сотни пеших стрельцов, к месту казни, где казнили и брата его. Здесь прочитали приговор, назначавший ему обезглавленье и постановлявший, что голова его будет посажена на шест. Когда голову его отрубили, как здесь принято, и посадили на кол, все разошлись по домам».
В один день со Степаном Разиным (6 июня 1671 года) на Лобном месте был казнён и «молодой человек, которого атаман выдавал за старшего царевича (Алексея Алексеевича)» – о его появлении в стане восставших было рассказано в предыдущей статье. Настоящее его имя так и осталось неизвестным: он не назвал его даже под самыми жестокими пытками.
Высказывались предположения, что под этим именем могли скрываться атаман Максим Осипов (о котором говорилось в начале статьи) либо попавший к разинцам в плен кабардинский князь Андрей Черкасский. Однако, доподлинно известно, что Осипов был схвачен лишь в июле 1671 года – через месяц после казни Лже-Алексея. Что касается Андрея Черкасского, то он остался жив и после подавления восстания продолжал служить Алексею Михайловичу.
Любопытно, что в конце царствования Алексея Михайловича появился и Лже-Симеон (выдававший себя за другого сына этого правителя от Марии Милославской, который был младше царевича Алексея на 12 лет). Он «объявился» у запорожцев, полагают, что этим самозванцем был некий варшавский мещанин Матюшка.

Поход Фёдора Шелудяка

Перед казнью Степан Разин гордо заявил при всём народе (а собрано властями было около ста тысяч человек):
«Вы думаете, что убили Разина, но настоящего вы не поймали; и есть еще много Разиных, которые отомстят за мою смерть».
Эти слова были услышаны и разнеслись по всей России.
Уже после подавления восстания в городе Пронск один из мастеровых, услышав от солдата Лариона Панина, что «вора и изменника Степана Разина с его воровским сбродом разбили и его де, Стеньку, изранили», сказал: «Где вам Стеньку Разина разбить!»
Панин донёс на него воеводе, и эти крамольные слова так напугали местные власти, что дело разбиралось в Москве, где был вынесен приговор:
«Великий государь указал, и бояре приговорили крестьянину Еропкина Симошке Бессонову за такие слова учинить наказание: бить кнутом нещадно, да у него ж урезать языка, чтоб впредь иным таких слов не повадно было говорить».
А соратники мятежного атамана действительно продолжили борьбу и после его ареста и гибели. Они ещё контролировали Нижнее Поволжье, и весной 1671 года Фёдор Шелудяк снова повёл повстанцев на Симбирск. 9 июня (через три дня казни Разина) этот город был осаждён, но взять его не удалось. Понеся большие потери во время двух штурмов, на которые их повели атаман Федор Свешников и житель Царицына Иван Былинин, восставшие отошли. К тому же, пришли известия о тяжелой болезни, а затем – и о смерти, оставшегося в Астрахани Василия Уса. Этот атаман был похоронен с всевозможными почестями, во всех астраханских церквях отслужили по нему панихиду. Для восставших это была очень тяжёлая потеря, так как в их среде Василий Ус был вторым человеком после Разина, и о его смерти сообщали даже европейские газеты (например, «Голландские вестовые письма» – «Куранты»). За несколько дней до его смерти в Астрахани были казнены митрополит Иосиф и взятый в плен еще в 1670 году под Чёрным Яром воевода С. Львов, обвинённые в сношениях с московскими властями и донскими старшинами, что выдали властям Степана Разина. До того времени и тот, и другой, по свидетельству Фабрициуса, особым притеснениям не подвергались и даже получали свою долю при разделе «дувана» – наряду со всеми жителями города: «Даже митрополит, генерал и воевода должны были принимать свою долю добычи».

Что касается Симбирска, то в 1672 году за «двукратную храбрую оборону» от войск Разина и Шелудяка этому городу был пожалован герб с изображением льва, стоящего на трёх лапах с высунутым языком, мечом в левой лапе, трёхлепестковой короне над головой.
Первый герб Симбирска

Осада Астрахани царскими войсками

Фёдор Шелудяк привёл от Симбирска в Царицын всего две тысячи человек, но в этом городе не хватало продовольствия, началась цинга, и потому атаман принял решение уйти в Астрахань. Именно он и возглавил сопротивление скоро подошедшим царским войскам (30 тысяч человек), которые возглавлял симбирский воевода И. Б. Милославский (он оборонял этот город во время его осады армией Разина). Численность защитников Астрахани не превышала 6 тысяч человек. Несмотря на явное превосходство в силах и полученное подкрепление (отряды князя К. М. Черкасского), осада этого города продолжалась три месяца.
А на Дону в это время многие «молотчие люди» отказывались «целовать крест» на верность царю.

Казацкая Рада
Лишь через три дня волнений на казачьем Круге в Черкасске Корниле Яковлеву удалось убедить Войско Донское дать присягу. Но от похода к мятежной Астрахани донцы уклонились, заявив, что ожидают набега крымских татар.
Наконец возглавлявший осаждавшие Астрахань войска князь И. Милославский дал торжественное обещание, что, в случае сдачи, «с головы горожан не упадет ни один волос».
27 ноября 1671 г. Астрахань была сдана, и, что самое поразительное, Милославский сдержал своё слово. Но радость астраханцев была преждевременной: в июле 1672 г. городовым воеводой вместо Милославского был назначен князь Я. Н. Одоевский, бывший глава Сыскного приказа, который никаких клятв не давал. Астрахань к этому времени была полностью замирена, не было никаких волнений и никакого повода для массовых казней, но они последовали – и немедленно. Одним из первых был схвачен Фёдор Шелудяк, который был повешен после долгих и жестоких пыток.
Голландский офицер на русской службе Людвиг Фабрициус, которого ни в коем случае нельзя «обвинить» в симпатии к восставшим, писал об Одоевском:
«Это был безжалостный человек. Он был сильно ожесточен против бунтовщиков… Свирепствовал он до ужаса: многих повелел, кого заживо четвертовать, кого заживо сжечь, кому вырезать из глотки язык, кого заживо зарыть в землю… Если выискивался кто-либо, кто из сострадания представлял этому злодею, что все же грешно так поступать с христианами, то он отвечал, что это еще слишком мягко для таких собак, а того, кто в другой раз станет заступаться, он тотчас велит повесить. Такова была судьба виновных и невиновных. Он настолько привык к людским мукам, что по утрам ничего не мог съесть, не побывав в застенке. Там он приказывал, не жалея сил, бить кнутом, поджаривать, вздымать на дыбу. Зато потом он мог есть и пить за троих».
По словам Фабрициуса, в результате такого служебного рвения Одоевского в городе «остались только старухи и маленькие дети».
Если поверить голландцу (а не верить ему в данном случае нет никаких оснований), следует признать, что Астрахань была полностью разорена не внешним врагом и не восставшими, а государственным чиновником, и не в процессе подавления восстания, а через несколько месяцев после его завершения. И этот воевода был далеко не единственным садистом и кровавым маньяком, что превзошли в своей жестокости даже не отличавшихся особой щепетильностью атаманов Степана Разина. В других местах уровень жестокости новых начальников также «зашкаливал».
Месть властей была поистине страшной: за три месяца царские каратели казнили более 11 тысяч человек. Других били кнутами, тысячам людей вырезали язык или отрубили руки.
Иоганн Юстус Марций, защитивший в 1674 году в Виттенберге диссертацию о восстании Степана Разина писал:
«И действительно, резня была ужасающей, а тех, что попали живыми в руки победителей, ожидали в наказание за государственную измену жесточайшие муки: одни пригвождены были к кресту, другие посажены на кол, многих подцеплял за ребра багор».
Леонтьев О. «Расправа с бунтовщиками Степана Разина»
Назначение Одоевского и подобных ему людей воеводами покорённых областей, с одной стороны, свидетельствует о страхе Алексея Михайловича перед новым взрывом народного гнева, с другой – подтверждает известный тезис об отсутствии у него таланта государственного деятеля: царь легко поддавался внешним влияниям и не мог просчитывать долговременные последствия принимаемых решений. Пожар разинского мятежа был буквально залит кровью, но память о зверствах царёвых бояр и помещиков, мстящих за пережитый страх и унижения, навсегда осталась в народе. И когда через 100 лет Емельян Пугачёв «повелел» своим «именным указом» дворян «ловить, казнить и вешать, и поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами», новая гражданская война, по словам Пушкина, «поколебала Россию от Сибири до Москвы и от Кубани до Муромских лесов»:
«Весь черный народ был за Пугачева. Духовенство ему доброжелательствовало, не только попы и монахи, но и архимандриты и архиереи. Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства… Класс приказных и чиновников был еще малочислен и решительно принадлежал простому народу. То же можно сказать и о выслужившихся из солдат офицерах. Множество из сих последних были в шайках Пугачева».
(А. С. Пушкин, «Замечания о бунте».)
Но вернёмся в Астрахань: обманутые горожане пытались тогда бежать из города. Одни пробирались на Слобожанщину, другие – на Урал или даже в Сибирь. Некоторые из них отправились на север – в староверческий Спасо-Преображенский Соловецкий монастырь: его настоятель Никанор принимал всех.

«Вид Соловецкого монастыря, отпечатанный с древних досок, хранящихся в тамошней ризнице», Ровинский Д.А. СПб., 1884 год
Здесь они и погибли 22 января 1676 года, после того как чернец Феоктист указал тайный ход царским войскам, осаждавшим обитель. Расправа над защитниками монастыря и его монахами потрясла даже отнюдь не сентиментальных иностранных наемников, иные из которых оставили воспоминания об этой удивительной, продолжавшейся с 1668 по 1676 гг. войне целого государства против одного монастыря.

Расправа с участниками Соловецкого восстания

Смерть царя Алексея Михайловича

А царь Алексей Михайлович в это время умирал – мучительно и страшно: «Расслаблен бысть прежде смерти, и прежде суда того осужден, и прежде бесконечных мук мучим».
Ельваль. «Смерть царя Алексея Михайловича 29 января 1676 года». Гравюра, начало 1840-х гг.
Царю, устроившему жестокие масштабные гонения на оставшихся верным прежним обрядам соотечественников, казалось, что соловецкие монахи трут его тело пилами и он страшно, на весь дворец кричал, умоляя их:
«Господие мои, отцы Соловецкие, старцы! Отродите ми, да покаюся воровства своего, яко беззаконно содеял, отвергся христианские веры, играя, Христа распинал… и вашу Соловецкую обитель под меч поклонил».
Он даже отправил приказ прекратить осаду Соловецкого монастыря, но гонец опоздал на неделю.
Алексей Михайлович Романов умер 29 января (8 февраля) 1676 года, но волнения крестьян не утихали и после его смерти, вспыхивая в разных концах государства. Последние их очаги ликвидировать удалось лишь в 1680-х годах.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *