Симфония церкви и государства

  • автор:

«СИМФОНИЯ ВЛАСТЕЙ» И ВИЗАНТИЙСТВО В РОССИИ: ВЧЕРА И СЕГОДНЯ Текст научной статьи по специальности «Философия, этика, религиоведение»

N.A. KRAVTSOV. BULLETIN OF THE LAW FACULTY, SFEDU. 2019. Vol. 6, No. 1. P. 57-60

УДК 322

DOI: 10.23683/2313-6138 -2019-6-1-57-60 © 2019 Н.А. Кравцов1

«СИМФОНИЯ ВЛАСТЕЙ» И ВИЗАНТИЙСТВО В РОССИИ: ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

АННОТАЦИЯ. В статье рассматривается вопрос о мере актуальности концепций «симфонии властей» и ви-зантизма в современной России. Автор приходит выводу о недопустимости абсолютизации опыта Византии в современных российских условиях. Также ставится под сомнение целесообразность мышления в категориях «Третьего Рима» в ущерб концепции «Святой Руси».

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: византийская идеология; взаимодействие государства и Церкви; русское Православие; социальная и духовная жизнь.

SYMPHONY OF POWERS AND BYZANTISM IN RUSSIA: PAST AND FUTURE

KEYWORDS: Byzantine ideology; interaction between the state and the church; Russian Orthodoxy; social and spiritual

1 Кравцов Николай Александрович, кандидат юридических наук, доцент кафедры теории и истории права и государства юридического факультета Южного федерального университета, 344007, г. Ростов-на-Дону, ул. М. Горького, д. 88, nikikrvtsv@yandex.ru

Н.А. КРАВЦОВ. ВЕСТНИК ЮРИДИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА ЮФУ 2019. Т. 6, № 1. С. 57-60

Не станем пускаться в пространные рассуждения о важности использования в отечественном дискурсе опыта византийской государственности и византийской политико-правовой идеологии. Признание этой важности уже давно стало почти что общим местом в нашей научной литературе. Но, на наш взгляд, порой коллеги забывают о том, что при всей важности византийского опыта не стоит его абсолютизировать. Нет абсолютного сходства в политическом сознании российской и византийской наций. И, важнее того, нет аналогии в глубинном религиозном сознании. И византийская идеология, столь ценимая учеными мужами, вряд ли воспринималась как «своя» народными массами России. В связи с этим вспоминаются строки нашего замечательного Николая Лескова: «Я вам должен признаться, что я более всяких представлений о божестве люблю этого нашего русского бога, который творит себе обитель «за пазушкой». Тут, что нам господа турки не толкуй и не доказывай, что мы им обязаны тем, что и бога через них знаем, а не они нам его открыли — не в их пышном византийстве мы обрели его в дыме каждений, а он у нас свой, притоманный и по нашему, попросту, всюду ходит и под банный полочек без ладана и в дусе хлада тонка проникнет и за теплой пазухой голубком приобор-кается» .

Не стоит забывать о том, что при всех трансформациях идеологии Византия, по большому счету, знала лишь одну модель взаимодействия государства и Церкви. Мы же знали несколько. Одно дело — модель времен Рюриковичей, другое — после реформы Алексея Михайловича. Непохожи на них петровская, большевист-кая, перестроечная и постсоветская модели. А уж если говорить о различии в исторической судьбе идеологий и практического опыта, то бесперспективность абсолютизации византий-ства станет еще более очевидной. Спаситель призывал нас оценивать древа по плодам их. Можно отмахнуться от чего угодно, кроме неоспоримых фактов. Византия в конечном счете рухнула. Рухнула стремительно, беспомощно и бездарно. То же самое произошло и с Российской империей, причем именно на том этапе, когда ее идеология была достаточно близка к византийской. Что до церкви, то в России она

с вершины византийской помпезности была ввержена в бурное море страшных испытаний. И выжила, воскресла вовсе не благодаря элементам византийского влияния. Напротив! Гонимая церковь советского периода, это как раз, в каком-то смысле церковь «бога за па-зушкой», церковь, не просто не имевшая, но и не мечтавшая даже о поддержке и понимании со стороны государства. Что до Византии, то судьба Константинопольской Церкви тоже далеко не безоблачна. Зависимая от прихотей турецких властей, в отношении с которыми нет и не может быть симфонии, лишь из уважения к великому прошлому носящая имя «вселенской», она постепенно переходила от политики к мелкотравчатому политиканству, апогей чего мы, похоже, наблюдаем в связи с последними событиями на Украине. Не имеющая перспектив на «симфоничные» отношения с государством пребывания, она ищет «симфонии» во взаимоотношениях с заокеанскими властями, очевидно еще менее духовными и дружественными в отношении православия, нежели власти мусульманской Турции. Да и в старину, до революции 1917 года, для основной массы православных верующих России это церковь, утратившая традиции под пятой «неверных» (вспомним «Братьев Карамазовых»). В приведенном выше фрагменте Лескова византийцы без каких-либо реверансов именуются «турками». Да и есть некоторый самообман в именовании «Стамбульской», по существу Церкви «Константинопольской», сохранившей главные духовные ценности по преимуществу в монастырских стенах.

Что еще более любопытно, так это то, что все пережитые Россией модели взаимодействия государства и Церкви имеют огромную историческую ценность, ценность как политического, так и духовного измерения. Есть что-то восхитительное в истории изначального русского Православия, в этом удивительном произрастании глубоко национальной, народной веры и Церкви из веры и Церкви, принесенных извне. Есть величие в пореформенной Церкви и ее исторической гармонии с государством первых Романовых, немыслимой без идеи «Москвы — Третьего Рима». Есть грандиозная архитектоничность в оригинальном устройстве и в своеобразной духовной жизни

N.A. KRAVTSOV. BULLETIN OF THE LAW FACULTY, SFEDU. 2019. Vol. 6, No. 1. P. 57-60

церкви Имперской. Есть величие подвига ново-мучеников и исповедников Церкви советского периода. В благополучии ли, в политической ли безопасности, так хорошо, вроде бы гарантированных в государстве византийско-теократиче-ском, величие Церкви и цель ее? Сказано: «Дивен Бог во святых Своих»! Воистину дивен Бог гонимой и преследуемой Церкви в новомуче-никах и исповедниках Своих! Отрицать роль в истории Православия советского периода — нелепость, подобную той, что мы совершили бы, сомневаясь в значении для Священной Истории Ирода, Пилата, Нерона и прочих. Историческая ценность советского периода тем более очевидна, что она, бесспорно, показала бесперспективность соперничества властей. Обрушение Советского государства, такое же стремительное, беспомощное и бездарное, как падение Византии и Российской империи — необходимый, логичный, рискнем сказать — «промыслитель-ный» этап в истории и государства и Церкви.

Если говорить о современных элементах «византизма» в отношениях государства и Церкви, то по большинству позиций желаемое остается желаемым, а действительное — действительным. Иначе и быть не может в условиях конституционного отделения Церкви от многоконфессионального государства. Российское государство не строится по модели Церкви. Более того, гораздо в большей степени наблюдалось подобие церковной иерархии в построении механизма Советского государства и Коммунистической партии, чем, кстати, отчасти были предопределены их успехи и устойчивость на определенном этапе советского периода нашей истории. А вот Церковь, как аппарат, заимствует принципы государственного аппарата. Церковная власть бюрократизируется и утяжеляется параллельно с государственным аппаратом.

Теперь рискнем заявить, что любая идея «симфонии» государственной и церковной властей изначально утопична. Прежде чем состоится «симфония» светской и духовной власти, необходимо построить симфонию внутри каждой из них. С чем проблемы. Государство не достигает и не может достигнуть совершенной гармонии своих элементов. Политическая система в целом — не гармония, а лишь средство для предотвращения опасных по-

следствий дисгармонии. Церковь симфонична лишь в мистическом ее аспекте. В земном — она многолика. Есть церковь официальная, церковь наивно-народная, церковь космополитическая и национальная, церковь, как организация, как политическая сила, как образовательная система, как научная иерархия теологии, и этот список можно продолжить. Социальная и духовная жизнь — это не музыка, где смешение диссонансов может звучать гармонично и где достаточно уяснить математические закономерности обращения какофонии в симфонию и правила разрешения диссонансов. В политической и духовной жизни «симфония диссонансов» абсурдна. Начиная с Юстиниана вопрос во многом сводился к соотношению компетенций светской и церковной властей. Не обошли его своим вниманием и западные политические мыслители. Однако теперь этот аспект достаточно очевиден. Более актуальны сегодня глубинные, духовно нравственные взаимодействия Церкви и государства. А вот идея совмещения властей в фигуре императора многому в современном политическом сознании противоречит. Да и дореволюционная российская практика, в разрез с концепцией Юстиниана, не признавала выборности императора.

В духовном плане для России наиболее важны, на наш взгляд, две проблемы. Первая: как, стремясь стать Третьим Римом, не стать новым Вавилоном (при гипертрофированном значении сильной государственной власти) или Ватиканом. Максимальная гармония в отношениях государства и Церкви, порой — личина лукавого, под которой он испытывает Церковь третьим искушением Христа.

Второй, более радикальный подход к глобальным перспективам может состоять в постановке под сомнение самой необходимости отождествления России с «Третьим Римом». Не лучше ли строить первую и единственную Святую Русь? Это стремление ведь, по существу, было насильственно подавлено провозглашением концепции «Третьего Рима», проводившейся в жизнь несколько грубо и прямолинейно. А было ли это хорошо — вопрос настолько масштабный, что, конечно, выходит за рамки небольшой статьи.

В любом случае специфика современного политического сознания российского народа,

Н.А. КРАВЦОВ. ВЕСТНИК ЮРИДИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА ЮФУ 2019. Т. 6, № 1. С. 57-60

как и реальности сегодняшнего дня, требует и модернизации византизма. К примеру, необходимо ли придать догмам Церкви силу государственного закона? Возможно ли это сегодня? Вопросы не праздные. Или: что делать с многоконфессиональностью? Глупость западного опыта для нас неприемлема. Мы не можем исповедовать византийство и переименовывать Рождественскую елку в «Новогоднее дерево».

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Немаловажен и национальный аспект. Конечно, «опыт Восточной империи является очень ценным в различных сферах. В области национальной политики, например, это была единственная страна Европы и Ближнего Востока с таким полиэтничным составом населения, и ей очень часто приходилось разделять и властвовать, подчас доходя до переселения

отдельных народов» . Вместе с тем нельзя забывать, что в Византии не было государство-образующей нации , в то время как в России она есть.

Если вопросы, только часть из которых мы обозначили, будут когда-нибудь решены, они повлекут за собой новые. Но в этом и прелесть, как философии, так и науки.

ЛИТЕРАТУРА

1. Лесков Н.С. На краю света // Собрание сочинений в пяти томах. Т. 1. М., 1981.

3. Соколов И.И. О византизме в церковно-истори-ческом отношении // Христианское чтение. 1903. № 12. С. 737.

Флавий Петр Савватий Юстиниан — так звали последнего римского императора и первого василевса на византийском престоле. Фактически Юстиниан управлял Империей еще при жизни своего дяди — Юстина I, начальника дворцовой стражи, оказавшегося на троне в 518 году. Родиной Юстиниана I был небольшой городок недалеко от Скопье. По происхождению он был славянином, но романизованным, поскольку его родным языком был латинский1.

Дядя будущего императора, Юстин I, хотя сам и не был образованным (подписи на официальных документах он ставил с помощью специальной золотой таблички, где были выбиты буквы его имени), однако дал своему племяннику блестящее для того времени образование. К старым элементам воспитания присоединились знакомство со СвященнымПисанием и творениями богословов. Таким образом, по словам византолога Ю. А. Кулаковского, Юстиниан был на высоте проблем и задач своего времени и являлся направителем государственной политики еще при своем старом дяде2.

После смерти императора Юстина I началось почти сорокалетнее (527-565 гг.) единоличное правление Юстиниана. При вступлении его на престол один из современников, диакон храма св. Софии Агапит, поднес ему изложение идеала верховной власти в форме изящно высказанных определений обязанностей императора и его высокого положения. Вот как приводит эти определения Ю. А. Кулаковский: «Имея сан превыше всякой чести, о государь, почитай превыше всего Бога, который тебя им удостоил, ибо Он, наподобие Небесного Царства, дал тебе скипетр земного владычества, чтобы ты научил людей хранить правду и удержал лай хулящих Его, повинуясь сам Его законам и правосудно повелевая подданными». <…> «Как глаз прирожден телу, так миру — царь, данный Богом для устроения того, что идет на общую пользу. Ему надлежит печься обо всех людях, как о собственных членах, чтобы они успевали в добром и не терпели зла»3.

Таков был взгляд на величие царской власти у современников великого императора. Безусловно, что эти взгляды разделял и сам Юстиниан, впитавший римскую имперскую ментальность. Однако, как было сказано выше, Юстиниан стал первым василевсом на византийском троне, его эпоха — это начало в собственном смысле византийского исторического периода, когда империя мыслила себя государством христианским, а ее христианский император, по словам А. В. Карташева — уже не епископом только внешних дел церкви (как это было при Константине Великом), но и внутренних4.

Какой же мыслил для себя великий Юстиниан модель взаимоотношения Церкви и государства? И как на протяжении всей истории Византии эта модель осуществлялась на практике? И наконец — имеет ли эта древняя концепция вечный, непреходящий смысл? Ответы на эти вопросы важны не только для византолога или историка вообще, но они имеют большое значение и для каждого православного христианина, для каждого русского человека. Ведь Православнуюверу Россия восприняла от Византии иуправлялась православными царями, пытавшимися (до Петра I) проводить в жизнь принципы знаменитой симфонии властей.

Одним из великих дел, принесших Юстиниану неувядающий в веках венец славы была кодификация римского права. Действующее во время его правления государственное право представляло из себя огромную массу памятников и знакомство с этим материалом во всем его объеме, обязательное для любого чиновника, было задачей непосильной. До Юстиниана I предпринимались попытки систематизации различных частей этого материала, но они были неполны и неудачны. Начав эту огромную и сложную работу в феврале 528 года, император с помощью созданных им комиссий закончил ее к 533 году. Интересно отметить, что в новом Кодексе Юстиниана указам, касающимся религии отводится первое место и они заполняют 13 глав первой книги с заглавием «О верховной Троице и вере кафолической и чтобы никто не дерзал публично состязаться о ней». Таким образом, христианство стало основой правового строя государственной жизни империи.

Однако и после издания Кодекса Юстиниан продолжал законодательствовать. «Как дополнительные к существующему уже цельному и систематизированному Кодексу, эти новые законодательные акты получили имя leges novellae, новые законы, и назывались в сокращении новеллами.»5 Вот именно в этих новеллах, а именно в шестой император Юстиниан и сформулировал свою знаменитую симфонию властей: «Величайшие дары Божии, данные людям высшим человеколюбием, — это священство и царство. Первое служит делам божеским, второе заботится о делах человеческих. Оба происходят от одного источника и украшают человеческую жизнь. Поэтому цари более всего пекутся о благочестии духовенства, которое со своей стороны постоянно молится за них Богу. Когда священство бесспорно, а царство пользуется лишь законной властью, между ними будет доброе согласие (συμφωνύα)»6. Мысль с христианской точки зрения безусловно правильная.

Здесь будет уместно будет сравнить церковно-государственную политику Юстиниана I и его предшественников: Василиска, Зинона и Анастасия. Если последние, заботясь о единстве Империи, не задумывались о сохранении единства Церкви в ее православной вере и превращали Церковь в орган, исполняющий прихоти государства, то Юстиниан, понимая их ошибки и глубокий смысл церковных правил, постановлений Соборов касательно взаимоотношений Церкви и государства, вел более гибкую политику по церковно-государственным вопросам. При этом император, опираясь на принцип симфонии, признавалгосударственными законами постановления четырех Вселенских Соборов. И с тех пор каноны Церкви и законы государства составили целостное законодательство Византийской империи. Поэтому было бы несправедливо говорить о цезарепапизме Юстиниана I, поскольку он не составлял законов для Церкви, но, предоставляя ей политическую власть, возводил существовавшии церковные каноны в ранг законов империи. Эту точку зрения оригинально и аргументировано отстаивает в своей исследовательской работе «Юстиниан Великий — император и святой» греческий богослов докторАстериос Геростергиос7.

Но вот применялись ли эти теоретические принципы на практике и существовала ли в действительности полная гармония? На эти вопросы трудно дать однозначный ответ. Для понимания сложности рассматриваемой проблемы укажем, например, на знаменитый V Вселенский Собор, который разбирал вопрос о «трех главах», поднятый Юстинианом в целях нахождения компромисса с умеренными монофизитами. Собор принял решения, предложенные императором. Для принятия нужных ему решений, Юстиниан и его супруга Феодора оказывали давление на папу Вигилия, да и на восточных патриархов. Справедливости ради нужно сказать и о том, что Юстиниан Великий был неплохим богословом и диалектиком, понимавшим суть тех вопросов, которые он рассматривал. Достаточно вспомнить знаменитый гимн «Единородный Сыне…» и анафемы императора на оригенистские воззрения, подтачивавшие восточное монашество. Интересную характеристику понимания Юстинианом I своей власти в Церкви дает А. В. Карташев, называя назначение патриархов и дикретирование в области богословия упразднением нормальной соборности и сравнивая эту деятельность с церковными реформами Петра Великого, в частности — учреждением Синода8.

Непосредственные приемники Юстиниана I не обладали столь высоким сознанием римской миродержавной идеи, и хотя Византия больше не давала миру таких людей как «мудрейший Юстиниан», теория симфонии властей продолжала существовать как идеология взаимоотношений Церкви и государства в империи ромеев.

Теме развития теории симфонии в византийской истории можно посвятить отдельную большую работу. В рамках же данного труда можно сказать о том, что на протяжении столетий после своего возникновения эта теория была недостижимым идеалом для Византии. Однако лучшие представители Восточной Римской Империи всегда стремились осуществить этот идеал на практике. И нужно добавить, что часто они приближались к практическому осуществлению теории, в которой, как говорили они, залог существования Империи. Так, например, о величайшем значении симфонии властей говорится в послеюстиниановском памятнике государственного законодательства – в Эпанагоге императора Василия Македонянина. Здесь в восьмом параграфе третьей главы отношение между священником и Царством, или между Патриархом и Царем уподобляется отношению души и тела, и согласное действие, что то же – симфония между ними, определяется как благо государства. Еще сильнее эта мысль выражена в XII веке в послании императора Иоанна Комнена к папе Григорию: «Два предмета, – пишет Император, – в продолжении моего царствования я признавал совершенно отличными один от другого: это власть духовная (т.е. священство), которая от великого и высочайшего Первосвященника <…> Христа дарована Его Апостолам и ученикам как благо неизменное, чрез которое по Божественному слову: „Воздайте кесарю, что ему принадлежит», – власть, заключенная в своей сфере. Эти две господствующие в мире власти, хотя разделены и различны, но действуют к обоюдной пользе в гармоническом соединении (симфонии),воспомоществуя и дополняя одна другую. Они могут быть сравнены с двумя сестрами – Марфой и Марией, о которых повествуется в Евангелии. Из согласного обнаружения этих властей проистекает общее благо, а из враждебных отношений великий вред».

Можно сказать и о литургическом моменте, сопровождавшем развитие теории симфонии властей. В соборе св.Виталия города Равенны сохранилась мозаика, на которой изображен вход в храм императора Юстиниана I, идущего рука об руку с архиепископом равеннским. Этот момент говорит об определенном влиянии данной теории на литургическую жизнь Византии.

К сожалению, бывали в византийской истории и периоды цезарепапизма, когда император слишком активно вмешивался в дела Церкви и нарушал симфонию. Некоторые же историки, например, считают отдельные этапы правления патриарха Фотия другой крайностью — а именно активным вмешательством духовной власти в политическую и экономическую жизнь государства. Однако все это скорее исключение из общего правила. В целом же на протяжении византийской истории наблюдался относительный баланс светских и духовных сил государства, который выражался в частности в том, что светские законы всегда, особенно со времени императора Юстиниана I, приводились в соответствие с законами христианского вероучения. И это естественно — ведь если государство исповедует Православие как основную религию, то теория симфонии властей будет являться моделью взаимоотношения Церкви и государства, когда первая находится на юридической территории последнего и участвует в решении всех возникающих в этом государстве проблем. В свою очередь, государство создает и обеспечивает максимальные условия для сохранения, утверждения и распространения Православной веры и традиции.

В заключение можно сказать, что теория симфонии властей была скорее сформулирована, а не создана великим Юстинианом. Эта теория явилась плодом целостно-теократического сознания древней Церкви, членом которой и был император-богослов св. Юстиниан Великий. Можно обвинять его в цезаропапизме, в искажении церковной соборности. Однако нельзя забывать, что и он был сыном своей эпохи, и в тоже время искренним печальником о благе Церкви и государства, понятия о которых он не разделял в своем подлинно имперском сознании.

Вся византийская история последующего времени показывает нам жизнеспособность и органичность этой теории. Концепция симфонии властей — это сущность византийской идеологии, с которой эта Империя просуществовала не одну сотню лет. О сосуществовании государства и Церкви в рамках церковного сознания очень точно высказался А. В. Карташев в своем труде «Вселенские соборы»: «Ο церкви мы зачастую судим «по-европейски», исходя из мнимо бесспорной аксиомы «разделения церкви и государства», в то время как для православной мысли это просто несторианская ересь»9.

И вот в этом-то, в «нераздельности и неслиянности»православного государства и Церкви согласно симфонии властей и заключается ее непреходящее значение.

Использованная литература:

СИМФО́НИЯ ВЛАСТЕ́Й

СИМФО́НИЯ ВЛАСТЕ́Й (Церк­ви и гос-ва или свя­щен­ст­ва и цар­ст­ва) (от греч. συμφωνία – со­зву­чие, согласие), мо­дель цер­ков­но-гос. взаи­мо­от­но­ше­ний, пред­по­ла­гаю­щая со­гла­со­ван­ную дея­тель­ность вла­стей государства и хри­сти­ан­ской Церк­ви. Фор­миро­ва­ние С. в. на­ча­лось по­сле из­да­ния в 313 эдик­та имп. Кон­стан­ти­на Ве­ли­ко­го, да­ро­вав­ше­го хри­сти­ан­ской Церк­ви, ра­нее на­хо­див­шей­ся фак­ти­че­ски вне за­ко­на, сво­бо­ду ве­ро­ис­по­ве­да­ния. Осн. прин­ци­пы С. в. за­фик­си­ро­ва­ны в ка­но­нах и имп. ак­тах, напр. в «Но­вел­лах» имп. Юс­ти­ниа­на I. В имп. ак­те 2-й пол. 9 в. гос. власть и свя­щен­ст­во срав­ни­ва­ют­ся с те­лом и ду­шой че­ло­ве­ка, от со­гла­сия ко­то­рых за­ви­сит бла­го­ден­ст­вие го­су­дар­ст­ва. С. в. пред­пола­гает дея­тель­ность Церк­ви и го­су­дар­ст­ва при вза­им­ной под­держ­ке, без втор­же­ния в сфе­ру ком­пе­тен­ции др. сто­ро­ны: Цер­ковь бла­го­слов­ля­ет дея­тель­ность го­су­дар­ст­ва, по­лу­чая вза­мен по­мощь в про­по­ве­ди и ду­хов­ном окорм­ле­нии ве­рую­щих, гла­вы гос. и цер­ков­ной вла­сти по­лу­ча­ют двой­ную санк­цию – и от го­судар­ст­ва, и от Церк­ви (от­сю­да ми­ропома­за­ние ви­зант. им­пе­ра­то­ров и их уча­стие в по­став­ле­нии пат­ри­ар­хов). В Ви­зан­тии С. в. час­то под­вер­га­лась ис­ка­же­ни­ям, ко­гда им­пе­ра­то­ры стре­ми­лись иг­рать ре­шаю­щую роль в де­лах Церк­ви. При­чи­ну по­доб­ных по­ся­га­тельств, вос­при­ни­мав­ших­ся Цер­ко­вью как узур­па­ция, по­ми­мо лич­ных гре­хов­ных склон­но­стей им­пе­ра­то­ров, ино­гда ви­дят в сле­до­ва­нии язы­че­ской тра­ди­ции со­еди­не­ния ти­ту­лов Рим­ско­го прин­цеп­са и вер­хов­но­го пер­во­свя­щен­ни­ка.

Идея «симфонии властей» в Византийской империи и её влияние на российскую политическую культуру

В представленной работе поставлена проблема взаимосвязи светской и духовной власти в Византийской империи, а также в России как преемницы политического и культурного наследия Византии.
Целью работы явилось изучение теоретической основы, характера и методов реализации симфонии как союза между церковью и светской властью в Византийской империи; выявление возможной преемственности и развития»симфонии властей» в России в разные периоды её истории.
Проведенное исследование позволило сделать вывод о том, что на протяжении столетий в законодательных памятниках Византийской империи последовательно излагалась доктрина «симфонии», согласия между светской и церковной властью. Эта доктрина существовала параллельно с другой, обосновывающей божественное происхождение императорской власти. Доктрина «симфонии властей» не находила практической реализации в государственном управлении — власть «царства» оказывалась сильнее власти «священства». С принятием Русью христианства возникла проблема налаживания взаимоотношений между государственной и духовной властью. Здесь, как и в Византии, «царство» оказалось выше священства.

Файлы:
Результаты экспертной оценки

2019_МГК_Заочный тур_3 этап_исследование (Экспертов: 2) Сумма баллов: 9

Православная Церковь обладает полнотой истинного ведения, поэтому лишь на почве православного вероучения могла быть сформулирована идеальная норма взаимоотношений между Церковью и государством. С другой стороны, поскольку церковно-государственные взаимоотношения — явление двустороннее, то исторически эта норма могла быть выработана лишь в государстве, признающем Православную Церковь величайшей народной святыней, — иными словами, в государстве православном. И еще одно обстоятельство тут надо иметь в виду. Если в государстве, где Православная Церковь имеет официальный статус, связанный с особыми привилегиями, существуют такие религиозные меньшинства, права которых вследствие этой привилегии ущемлены, то трудно говорить о том, что церковно-государственные отношения тут урегулированы идеальным образом. Поэтому, очевидно, лишь монорелигиозное, моноконфессиональное православное государство может без ущерба для справедливости и общего блага своих граждан строить отношения с Церковью, исходя из православных принципов.

Названным здесь условиям более или менее, хотя, конечно, далеко не полностью, ибо на земле абсолютное совершенство невозможно, соответствовала Ромейская империя — Византия. В Византии и были выработаны основные принципы церковно-государст-венных отношений, зафиксированные в канонах и государственных законах империи, отраженные в святоотеческих писаниях. В своей совокупности эти принципы получили название симфонии Церкви и государства. Суть симфонии составляет обоюдное сотрудничество, взаимная поддержка и взаимная ответственность, без вторжения одной стороны в сферу исключительной компетенции другой. «Епископ подчиняется государственной власти, как подданный государству, а не потому, чтобы епископская власть его исходила от представителя государственной власти; точно так же и представитель государственной власти повинуется епископу, как член Церкви, как грешный человек, ищущий спасения от Церкви, а не потому, чтобы власть его происходила от власти епископа». Государство при симфонических отношениях с Церковью ищет у нее моральной, духовной поддержки, ищет молитвы за себя и благословения на деятельность, направленную на достижение целей, служащих благополучию граждан, а Церковь получает от государства помощь в создании условий, благоприятных для благовествования и для духовного окормления своих чад, являющихся одновременно гражданами государства.

Отцы Карфагенского Собора в 104 (93) каноне выразили мысль о том, что благочестивые носители государственной власти призваны быть защитниками Кафолической Церкви: «Царскому человеколюбию предлежит попещися, чтобы Кафолическая Церковь, благочестною утробою Христу их родившая, и крепостию веры воспитавшая, была ограждена их промышленном; дабы в благочестивыя их времена, дерзновенные человеки не возгосподствовали над безсильным народом, посредством некоего страха, когда не могут совратити оный посредством убеждения».

Церкви не возбраняется обращаться с просьбой о защите против чинящих насилие над ее членами, над ее храмами и ко всякой законной государственной власти, независимо от ее отношения к Церкви, тем более к власти, которая состоит в симфонических отношениях с Церковью. В критические моменты православные византийские императоры неизменно вступались в защиту Церкви. Императоры Феодосий II и Валентиниан III писали епископам Александрийской Церкви, когда во главе со святым Кириллом боролись за чистоту Православия против несторианской ереси: «Состояние нашего государства зависит от благочестия, так как между ними много общего и родственного. Они поддерживают одно другое и преуспевают одно преуспеянием другого, так что истинная вера светит правдою, а государство процветает, когда соединяет в себе и то, и другое. И мы, как государи, поставленные Богом быть защитниками благочестия и счастья наших подданных, всегда стараемся сохранить связь между ними нераздельною, служа Промыслу Божию и людям, именно мы служим Промыслу, когда заботимся о преуспеянии государства и, предавшись всецело попечению о подданных, направляем их к благочестивой вере и жизни, достойной верующих, и прилагаем должное старание о том и другом. Ибо невозможно, чтобы тот, кто заботится об одном (государстве), не думал также и о другом (Церкви)».

В 6 новелле святого Юстиниана сформулирован принцип, лежащий в основе симфонии Церкви и государства: «Величайшие блага, дарованные людям высшею благостью Божией, суть священство и царство, из которых первое (священство, церковная власть) заботится о божественных делах, а второе (царство, государственная власть) руководит и заботится о человеческих делах, а оба, исходя из одного и того же источника, составляют украшение человеческой жизни. Поэтому ничто не лежит так на сердце царей, как честь священнослужителей, которые со своей стороны служат им, молясь непрестанно за них Богу. И если священство будет во всем благоустроено и угодно Богу, а государственная власть будет по правде управлять вверенным ей государством, то будет полное согласие между ними во всем, что служит на пользу и благо человеческого рода. Потому мы прилагаем величайшее старание к охранению истинных догматов Божиих и чести священства, надеясь получить чрез это великие блага от Бога и крепко держать те, которые имеем». Руководствуясь этой нормой, император Юстиниан в своих новеллах признавал за канонами силу государственных законов.

Классическая византийская формула взаимоотношений между государственной и церковной властью заключена в «Эпанагоге» (вторая половина IX в.): «Мирская власть и священство относятся между собою, как тело и душа, необходимы для государственного устройства точно так же, как тело и душа в живом человеке. В связи и согласии их состоит благоденствие государства». Ту же мысль находим и в актах VII Вселенского Собора: «Священник есть освящение и укрепление императорской власти, а императорская власть посредством справедливых законов управляет земным».

При симфонических отношениях между Церковью и государством высшие представители государственной и церковной власти получают двойную санкцию — и от Церкви, и от государства. Отсюда миропомазание византийских императоров и российских царей; отсюда и участие государей в поставлении Патриархов.

Церковь, находящаяся в симфонических отношениях с государством, допускала достаточно серьезное влияние православной государственной власти на церковные дела без ущерба для себя. 38 правило Трулльского Собора, повторяя заключительна определение 17 правила Халкидонского Собора, гласит: «Отцами нашими положенное сохраняем и мы правило, гласящее тако: аще царскою властию вновь устроен, или впредь устроен будет град, то гражданским и земским распределениям да следует и распределение церковных дел». И ныне Церковь руководствуется этим каноном, когда устанавливает границы епархий в соответствии с административным делением государств.

В 9 правиле Двукратного Собора осуждаются священники, «дерзающие бити верных согрешивших, или неверных, нанесших обиду». В заключении канона говорится: «Подобает бо священнику Божию вразумляти неблагонравнаго наставлениями и увещаниями, иногда же и церковными епитимиями, а не устремлятися на тела человеческия с бичами и ударами. Аще же некие будут совершенно непокоривы, и вразумлению чрез епетимии не послушны, таковых никто не возбраняет вразумляти преданием суду местных гражданских начальников. Понеже пятым правилом Антиохийскаго собора постановлено, производящих в Церкви возмущение и крамолы обращати к порядку внешнею властию».

Не только при существовании полной симфонии, но и при иных формах церковно-государственных отношений, в тех случаях, когда за Церковью признается публично-правовой статус, государство вправе участвовать в решении таких дел, как учреждение новых епархий и приходов и установление границ между ними, открытие монастырей, духовных школ, устройство христианских кладбищ, а также замещение епископских и иных церковно-должностных мест.

Классическая византийская симфония, являясь идеальной нормой церковно-государственных отношений, ни в Византии, ни в России не существовала в абсолютно чистой форме. На практике она, конечно, подвергалась нарушениям и искажениям. Со стороны государственной власти не один раз Церковь оказывалась объектом цезарепапистских притязаний. Суть их заключалась в том, что глава государства, царь, претендовал на решающее слово в решении церковных дел. Помимо греховного человеческого властолюбия у таких посягательств, воспринимавшихся Церковью всегда как незаконная узурпация, была еще и историческая причина. Христианские императоры Византии были прямыми преемниками языческих Римских принцепсов, которые среди многих своих титулов имели и такой; pontifex maximus — верховный первосвященник. Эта дурная традиция, конечно, в ослабленной форме, но время от времени проявлялась все-таки и в действиях некоторых христианских императоров; всего откровенней и опасней для Церкви цезарепапистская тенденция обнаруживалась в политике императоров-еретиков, в особенности в иконоборческую эпоху.

У русских государей, в отличие от византийских василевсов, не было наследия языческого Рима. Поэтому симфония церковной и государственной власти у нас в древности осуществлялась в формах более правильных и церковных, а отступления от нее в одних случаях носили индивидуальный характер — тираническое правление святоубийцы Ивана Грозного, в других же имели характер менее выраженный, более мягкий и сдержанный, чем в Византии — как это проявилось, например, в столкновении царя Алексея Михайловича с Патриархом Никоном, обусловленном, помимо личных качеств монарха и Патриарха, влиянием новоевропейских идей на государственное правосознание правительственных кругов России.

Что же касается синодальной эпохи, то несомненное искажение симфонической нормы в два синодальных столетия церковной истории связано не с пережитками византинизма, а с исторически очень ясно прослеживаемым влиянием протестантской доктрины территориализма и государственной церковности на российское правосознание и политическую жизнь. Попытку удержать канонический принцип симфонии в условиях, когда империя пала и в России складывались новые формы государственности, предпринял Поместный Собор 1917-1918 гг. В декларации, предварявшей Определение об отношении Церкви и государства, составленной по поручению Собора профессором С.Н. Булгаковым, впоследствии протоиереем, требование об отделении Церкви от государства сравнивается с пожеланием, чтобы «солнце не светило, а огонь не согревал. Церковь по внутреннему закону своего бытия не может отказаться от призвания просветлять, преображать всю жизнь человечества, пронизывать ее своими лучами». Церковь не связывает себя с определенной формой правления: «Ныне, когда волею Провидения рушилось в России царское самодержавие, а на замену его идут новые государственные формы, Православная Церковь не имеет определения об этих формах со стороны их политической целесообразности, но она неизменно стоит на таком понимании власти, по которому всякая власть должна быть христианским служением».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *