Бранил гомера

  • автор:

Как переводится слово “vale”, которым любил завершить письмо Евгений Онегин?

Латинско-русский и русско-латинский словарь крылатых слов и выражений

Vale – будь здоров! ; прощай!

Обычная формула приветствия у древних римлян при прощании и в конце писем. Почта отправляется, а потому – Vale. (К. Маркс – Ф. Энгельсу 25.X 1854.)

Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыни,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха. (А. С. Пушкин, Евгений Онегин. )

Хотел было я прислать вам отрывок из моего Кавказского пленника, да лень переписывать; хотите ли вы у меня купить весь кусок поэмы? длиною в 800 стихов; стих шириною – 4 стопы; разрезано на 2 песни. Дешево отдам, чтоб товар не залежался. Vale. (Он же – Н. И. Гречу, 21.IX 1821.)

Пощади, сделай милость, пощади меня от этого язычества; со мною ты можешь смело вешать его на гвоздик, потому что из всей латыни я только помню и люблю слово “vale”. (А. А. Бестужев-Марлинский, Ревельский турнир. )

Любезный друг. – Съезди к Ивановскому , он тебя очень любит и уважает, он член Вольного общества любителей словесности и много во мне принимал участия. Расскажи ему мое положение и наведайся, чего мне ожидать. У меня желчь так скопляется, что боюсь слечь или с курка спрыгнуть. Да не будь трус, напиши мне. Я записку твою сожгу. – Vale! (А. С. Грибоедов, Записка к Ф. Булгарину. )

Говорящий по-французски русский так же мало задумывается над тысячу раз произносимым adieu, как и над своим “прощай”. Напротив, по-гречески он обязательно учит: …-собственно “радуйся”, затем “прощай”, по-латыни обязательно: vale – собственно “будь здоров”, затем “прощай” и тут-то повеет на него хоть слегка жизнерадостным духом Греции, трезвым и бодрым – Рима. (Ф. Ф. Зелинский, Древний мир и мы. )

Роман начинается с сетований молодого дворянина Евгения Онегина по поводу болезни своего дядюшки, вынудившего Евгения покинуть Петербург и отправиться к больному, чтобы проститься с ним. Обозначив таким образом завязку, автор занимает первую главу рассказом о происхождении, семье и жизни своего героя до получения известия о болезни родственника.

  • Будь здоров!
  • Жду ответа!
  • До скорой встречи!
  • Люблю, целую!

Ответ: Будь здоров!

Vale – это глагол во 2л. ед. ч, повелительного наклонения от инфинитива valere (“быть сильным, здоровым”), т.е. дословный перевод “Будь здоров!” – эти слова римляне говорили прощаясь. Соответствует русскому “До свидания!”, “Пока!”.

&nbspОн был глубокий эконом

То есть умел судить о том,

Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.

Этот штрих к портрету Онегина может многое рассказать и о самом Пушкине.
Юбилейная страда рождает очередные нелепости, которых вокруг Пушкина за многие годы и так накопилось немало. Некий пушкинист (надо думать, из тех, о которых Маяковский сказал: «Бойтесь пушкинистов») обнаружил и навязал двум солидным изданиям «открытие»: Александр Сергеевич Пушкин в молодости увлекался… пушками и артиллерией и является автором нескольких статей и даже книги в этой области, подписанных «А. Пушкин». Профессионалы без труда доказали, что эти труды принадлежат однофамильцу поэта — офицеру Андрею Пушкину.
Однако бывают и подлинные открытия, благодаря которым мы узнаем о Пушкине важные и неожиданные вещи. В 1930 году Павел Щеголев, известный историк и автор многих работ о Пушкине, опубликовал в «Известиях» статью «Пушкин — экономист». Щеголев обнаружил несомненно принадлежащие руке поэта краткие замечания на книгу декабриста Михаила Орлова «О государственном кредите», изданную в Москве в 1833 году.
Пушкин знал Орлова по Кишиневу, где боевой генерал, участник войн с Наполеоном, командовал дивизией. Активный участник тайных обществ, Орлов отделался после восстания декабристов полугодовым заключением в Петропавловской крепости, а затем был сослан в свою деревню. Николай I был много обязан его брату Алексею, который 14 декабря вывел на защиту царя свой полк. Алексей Орлов и вымолил брату мягкое наказание. В сельском уединении Михаил Орлов вернулся к наукам, которыми увлекался с молодых лет. Так появилась книга, которая в библиотеке Пушкина была в двух экземплярах. Один Орлов послал поэту в Петербург с дарственной надписью и с вплетенной в книгу рукописной главой, которую не удалось провести через цензуру. Второй экземпляр Пушкин, видимо, купил сам еще до того, как получил подарок. Он, похоже, прочел только первый десяток страниц и набросал несколько замечаний карандашом на отдельном листе бумаги. Щеголев был поражен основательностью суждений Пушкина. Его впечатления полностью подтвердились, когда более пристальному анализу их подвергли экономисты. Так, оказалось, что Пушкин был близок к некоторым оценкам, содержащимся в рецензии на рукопись Орлова, которую дал самый крупный русский экономист того времени академик Андрей Шторх. Пушкин эту рецензию читать не мог. Разумеется, заглавие статьи Щеголева «Пушкин — экономист» не надо понимать буквально. Ничто не было так чуждо поэту, как ученый педантизм.
Публицистика Пушкина обычно меньше интересует читателей, чем поэзия и художественная проза. Между тем она так же, как и художественные произведения, поражает умом, юмором, меткостью суждений и яркостью языка. У Пушкина есть большая статья, оставшаяся в рукописи и публикуемая в новейших изданиях под условным заглавием «Путешествие из Москвы в Петербург». Держа в руках знаменитую и полузапретную в то время книгу Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», поэт как бы совершает путешествие обратным маршрутом. Поэтому статья начинается главкой «Москва». В начале 30-х Луначарский написал об этой незавершенной работе: «С необыкновенным ясновидением, какого можно было бы ожидать от экономиста и социолога, осознает Пушкин превращение старой Москвы, ее новый купеческий, торговый характер, рост буржуазии повсюду и все больший удельный вес разночинца».

В 1945 году в США на английском языке вышла книга «Дух русской экономической науки» (The Spirit of Russian Economics), представляющая собой популярную историю русской экономической мысли до 1917 года. Ее автором был русский эмигрант первой волны И. И. Левин, выступавший в данном случае под псевдонимом Дж. Ф. Нормано. В сравнительно небольшом тексте (около 150 страниц) имя Пушкина упоминается на 28 страницах — чаще, чем имена всех других русских экономистов и писателей. «Исследование экономических идей Пушкина было бы благородной, хотя и трудной задачей,— пишет Нормано.— Я надеюсь когда-нибудь посвятить время этой теме». Такая работа не появилась, но вместо него исследованием экономических идей Пушкина уже вовсю занимались другие. И чаще всего внимание исследователей привлекали строфы из «энциклопедии русской жизни» — романа «Евгений Онегин».
Спор о простом продукте
Один современник, наблюдая юного Пушкина в Кишиневе, за обеденным столом у наместника Бессарабии Ивана Инзова, сделал такую запись в своем дневнике. В дискуссиях на разные темы, вроде «торговли нашей с англичанами», Пушкин был способен «обнять все и судить обо всем». А вот любопытный отрывок из «Евгения Онегина»:
Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по балтическим волнам
За лес и сало возит нам…
Не правда ли, замечательные строки, особенно если слово «лес» заменить, например, на «нефть», а «сало» — на «никель»? Но не эти строки наиболее интересны экономистам. Вспомним первую главу «Евгения Онегина», где говорится о воспитании и интеллектуальном кругозоре героя, который
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Что до Гомера и Феокрита, то «брань» в их адрес объяснил Юрий Лотман, величайший знаток Пушкина и его времени. Это «декабристский» мотив: Николай Тургенев (декабрист, добрый знакомый Пушкина, автор интересных экономических сочинений) говорил, что для нуждающейся в обновлении России политическая экономия важнее древнегреческой поэзии. А вот об Адаме Смите, родоначальнике классической политической экономии, во времена Пушкина господствовавшей в России, поговорим особо.
Отмечу, что речь пойдет о специальных вопросах экономической теории и истории экономической мысли. При всех моих усилиях упростить изложение, читателю, не закаленному в свое время изучением этих предметов, что-то может показаться непонятным. Но таков уж характер затронутой темы. С другой стороны, сознательное упрощение и популяризация приводит к некоторой некорректности формулировок. А потому тех, кто заинтересуется предметом, я отсылаю к своим трудам по пушкиноведению, особенно к книге «Муза и мамона: Социально-экономические мотивы у Пушкина».
Первый русский перевод главного труда Адама Смита — «Исследования о природе и причинах богатства народов» — вышел в самом начале XIX века. Сочинение великого шотландца отсутствует в библиотеке Пушкина, и у нас нет сведений о том, что поэт читал Смита. Но ученые давно установили, что все сочинения, чтение которых Пушкин приписал Онегину, он знал и сам. Почему бы Адаму Смиту быть исключением? К тому же Пушкин лучше многих других — и прежде всего своих комментаторов — понял и передал одну из главный идей «Богатства народов». Чего стоит один только загадочный простой продукт, который поставил в тупик несколько поколений пушкиноведов!
В русском переводе «Богатства народов», где Смит противопоставляет деньги продуктам, переводчик употребил выражение «иждивительные товары». Такой термин уже при Пушкине звучал архаично. К тому же он громоздок и, разумеется, непоэтичен. У Пушкина появляется термин «простой продукт», который, насколько мне известно, ни у одного экономиста пушкинской эпохи не встречается. Привычным для тех, кто знаком с историей экономической мысли, является термин чистый продукт (по-французски — produit net). Это одно из фундаментальных понятий теории физиократов, предшественников Смита, которые считали, что чистый продукт (вновь созданная ценность) возникает исключительно в земледелии, тогда как все остальные отрасли лишь придают этому продукту новую форму.
Исходя из этого, все комментаторы (среди них наиболее авторитетные — Владимир Святловский, Николай Бродский, Владимир Набоков, Юрий Лотман) полагают, что поэт заменил чистый продукт простым по небрежности или для соблюдения размера стиха. Вот цитата из комментария Лотмана: «‘Простой продукт’ — перевод одного из основных понятий экономической теории физиократов produit net (чистый продукт) — продукт сельского хозяйства, составляющий, по их мнению, основу национального богатства». Набоков в своем комментарии к «Евгению Онегину» совершает ту же ошибку. Но в то же время в своем переводе романа на английский язык из различных вариантов передачи термина «простой продукт» он выбрал правильный — simple product.
Упомяну также такого комментатора, как Фридрих Энгельс. Он не раз использовал «экономическую» строфу Пушкина для иллюстрации собственных научных идей и неоднократно цитировал их, в том числе по-русски. Энгельс перевел прозой на немецкий язык первые 11 строф «Евгения Онегина», делая в ряде случае значимые варианты перевода (возможно, именно этот перевод использовал Карл Маркс в книге «К критике политической экономии»). Термин «простой продукт» он перевел как «сырой продукт». Это, безусловно, неточность. Но в более поздних работах Энгельс исправляет ошибку. У него появляется «избыток продуктов», что значительно ближе к оригиналу и в принципе передает экономический смысл понятия «простой продукт».
Мне думается, Пушкин использует придуманный им термин «простой продукт», чтобы выразить противоположность между всеми полезными предметами и деньгами. И не более того. Это позволяет ему с наибольшей рельефностью выразить отличие Смита и классической политической экономии от учения меркантилистов (физиократы здесь вообще ни при чем). Меркантилисты видели богатство нации в деньгах. Смит с ними полемизировал. Его идея была в том, что богатство нации состоит в массе непрерывно производимых продуктов, тогда как деньги, непосредственно для потребления бесполезные, играют лишь вспомогательную роль, обслуживая оборот этих продуктов. Наконец, против «физиократического» толкования термина «простой продукт» свидетельствует сохранившийся в пушкинских черновиках вариант строки «когда простой продукт имеет» — «когда … кредит имеет». Этот вариант явно уводит от физиократии. Надеюсь, на этом в споре можно поставить точку.

Записка о народном воспитании
Среди ранних «шалостей» Пушкина есть такое прелестное четверостишие:
Вот здесь лежит больной студент;
Его судьба неумолима.
Несите прочь медикамент:
Болезнь любви неизлечима!
Пушкин любил называть своих однокашников студентами, но, как известно, университетов он не кончал. Его формальное образование закончилось в 18 лет выпуском из Царскосельского лицея, соединявшего в себе черты среднего и высшего учебных заведений. В те годы, когда учился Пушкин, политические науки были в большой моде. Среди них почетное место занимала политическая экономия. Идеи экономистов и социологов стали одной из тем обсуждения даже у светских дам, о чем говорит и Пушкин: «…иная дама // Толкует Сея и Бентама». (Француз Жан Батист Сей и англичанин Джереми Бентам были популярны в России как либеральные мыслители.)
В Царскосельском лицее политические науки преподавал Александр Куницын, который обучался в Германии в либеральном Геттингенском университете и был, можно сказать, на уровне тогдашней европейской учености. Политическую экономию и финансы лицеисты изучали на двух старших курсах, то есть в 1815-1817 годах. Так что перед Куницыным сидели в классе уже не мальчики, а юноши с пробивающимися усами. Мы довольно точно знаем, о чем рассказывал Куницын лицеистам, поскольку сохранилась и издана запись его лекций, сделанная рукой Александра Горчакова, в будущем — министра иностранных дел и канцлера. Не вникая в детали, можно сказать: едва ли где-либо еще в России можно было получить в то время более солидные экономические знания. Записи лекций рукой Пушкина нам неизвестны. Вернее всего, их и не было. Но и нет оснований полагать, что Пушкин пропускал мимо ушей то, о чем говорил Куницын (кстати, единственный из наставников, о котором Пушкин позже не раз отзывался с признательностью и уважением) — после литературы и истории политические науки интересовали его больше всего.
После возвращения из ссылки в Михайловском Пушкин получил через шефа жандармов Бенкендорфа поручение от Николая I заняться «предметом о воспитании юношества». Едва ли император всерьез интересовался взглядами Пушкина на воспитание. Скорее всего, это был своего рода тест, проверка на благонадежность. Осенью 1826 года Пушкин написал краткую записку, озаглавленную «О народном воспитании». Рассматривая курс обучения в гимназиях, лицеях и университетских пансионах, Пушкин заключает: «Высшие политические науки займут окончательные годы. Преподавание прав, политическая экономия… статистика, история».
Всего этого, я думаю, достаточно, чтобы сделать один довольно простой вывод. Пушкин, конечно же, не был ни экономистом-теоретиком, ни экономистом-практиком. Однако его четкие и краткие формулировки сложных экономических идей позволяют говорить о том, что познания Пушкина в области экономики заметно превышали уровень окружавшего его общества. Да и многих последующих исследователей и комментаторов. Есть все основания полагать, что Пушкин, делая Онегина «глубоким экономом», во многом имел в виду себя. Конечно, это сказано с большой долей иронии и шутливого преувеличения, но на фоне дилетантски-светского типа учености, который господствовал в обществе, где вращались Пушкин и его герой, они, вероятно, действительно могли казаться глубокими экономами.

АНДРЕЙ АНИКИН, доктор экономических наук, профессор
———————————————————
ЕСЛИ В РАБОТЕ ПО ИСТОРИИ РУССКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ ИМЯ ПУШКИНА ВСТРЕЧАЕТСЯ НА КАЖДОЙ ПЯТОЙ СТРАНИЦЕ — ЭТО ПЕРЕБОР. ЕСЛИ ГОВОРИТСЯ, ЧТО ПУШКИН ПЛОХО ЗНАЛ ЭКОНОМИКУ,— УЖЕ НЕДОБОР
КОММЕНТИРОВАТЬ ПУШКИНА НЕПРОСТО. ОСОБЕННО ЕСЛИ РЕЧЬ ИДЕТ О ПРОСТЫХ ВЕЩАХ, КОТОРЫЕ ПРЕДЫДУЩИЕ КОММЕНТАТОРЫ УЖЕ ПРЕВРАТИЛИ В СЛОЖНЫЕ. ТЕРМИН «ПРОСТОЙ ПРОДУКТ» — ИЗ ИХ ЧИСЛА
ПУШКИН В ОТЛИЧИЕ ОТ БОЛЬШИНСТВА ЛЮДЕЙ СВОЕГО КРУГА НЕПЛОХО РАЗБИРАЛСЯ В МОДНЫХ ЭКОНОМИЧЕСКИХ УЧЕНИЯХ. ЭТОГО БЫЛО ВПОЛНЕ ДОСТАТОЧНО, ЧТОБЫ СЧИТАТЬСЯ ГЛУБОКИМ ЭКОНОМОМ
———————————————————
Игра в классики
С Пушкиным на дружеской ноге
Вот отрывок из комментария Владимира Набокова к пушкинской «экономической» строфе: «Исходный продукт, matiere premiere, сырье, produit net — эти и другие термины заплясали в моем сознании; однако мне приятно знать экономику так же плохо, как знал ее Пушкин, хотя профессор А. Куницын читал-таки лицеистам лекции об Адаме Смите… Чтобы понять иронию пушкинской строфы, нам, очевидно, следует обратиться к предшествующей Смиту физиократической школе».
Самая большая загадка отрывка, комментария в целом, да и самого набоковского перевода «Онегина»,— зачем вообще был исполнен этот колоссальный труд. Тут может быть несколько объяснений. Первое — простоватое, вульгарно-патриотическое и, уж конечно, самое распространенное. Набоков хотел растолковать англо-саксонскому миру «всю красоту русской поэзии», явленную в романе. Плюс к тому — и комментарий показывает это с неопровержимой убедительностью — Пушкин и, соответственно, весь русский литературный язык насквозь пропитаны всевозможными европейскими реминисценциями, аллюзиями и коннотациями. То есть: Россия — часть Европы. В благородную и неисполнимую задачу доказать это инвестировали свои силы и таланты многие русские писатели. И вот, стало быть, Набоков тоже купил изрядный пакет этих акций.
Но есть куда более личное и куда более завлекательное разъяснение — честолюбивое, почти хлестаковское «с Пушкиным на дружеской ноге». Конечно, Владимир Владимирович имел больше оснований демонстрировать эту самую «ногу», чем Иван Александрович. В конце концов, он устроил «Онегину» самую настоящую ревизию. Но в глубине лабиринта побудительных причин обнаруживается и эта — важнейшая — сравниться и сравняться с Пушкиным. При внимательном чтении комментария — если не ослепить себя безоговорочным доверием к недосягаемой высоте набоковского полета — самолюбивый порыв отлавливается без труда. «Мне приятно знать экономику так же плохо, как знал ее Пушкин, хотя профессор А. Куницын читал-таки…»
Сравнивать писателей — вообще довольно глупое занятие, все равно что сравнивать еду с питьем. Разнородные вещи — и все тут. Но невозможно не заметить, что Пушкин не был кокетлив. А Набоков — был. И дело тут не в особенностях характера, которые нас не должны в данном случае интересовать, а в необратимой перемене времен. Приблизительность и произвольность некоторых набоковских суждений (вроде вот этого «плохо знал») невозможно представить в устах Пушкина. Аристократы начала XIX века мыслили очень ясно и очень конкретно; аристократы начала XX-го — уже размыто. Речь не идет о том, чтобы в чем-то уличить или, не дай Бог, упрекнуть последнего русского классика. Просто он выходит рядом с первым, с Пушкиным — не вполне классик.
МИХАИЛ НОВИКОВ
——————————————————-
Пушкин о деньгах
Нагота цинизма
Тема «Пушкин — глубокий эконом» не будет закрыта, если не упомянуть практическую сторону дела. Вот самые выразительные, самые взволнованные, самые вдохновенные слова поэта о деньгах. Архитектор Юрий Аввакумов почерпнул их из писем Пушкина и выставил на всеобщее обозрение в галерее XL:
«Перейдем к вопросу о денежных средствах; я придаю этому мало значения». (Не верьте, это Пушкин — будущей теще.)
«Две вещи меня беспокоят: то, что оставил тебя без денег, а может быть, и брюхатою». (Это — жене.)
«Я пел, как булочник печет, портной шьет, Козлов пишет, лекарь морит,— за деньги, за деньги, за деньги. Таков я в наготе цинизма».
«Словом, мне нужны деньги или удавиться».
«Я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть для улыбки прекрасного пола».
«Прости, душа — да пришли мне денег».
«Христом и Богом прошу…— деньги нужны… денег, ради Бога, денег!»
«Варвар! Ведь это кровь моя! ведь это деньги!»
«Деньги мои держи крепко, никому не отдавай. Они мне нужны».
«Пришли ему денег, а нам стихов».
«Деньгами нечего шутить; деньги вещь важная».
«Деньги, деньги: вот главное, пришли мне денег, и я скажу тебе спасибо».
«Скоро ли деньги будут? Как будут, приеду, несмотря ни на какие холеры».
«Я буквально без гроша. Прошу вас подождать день или два».
«Дай мне Бог зашибить деньгу, тогда авось тебя выручу».
«Деньги, деньги! Нужно их до зарезу».
«Деньги? Деньги будут, будут».
«Вы застали меня врасплох, без гроша денег». (Это Пушкин написал перед дуэлью человеку по фамилии Карадыгин.)
Вот они, бессмертные строки лучшего русского поэта! Они, надеюсь, впечатались в вашу память не хуже «чудного мгновенья» (более полный список избранных мест из переписки Пушкина с друзьями см. в журнале «Коммерсантъ-Деньги» #6).
ИГОРЬ СВИНАРЕНКО

Евгений Онегин (Пушкин)/Глава 1

И жить торопится и чувствовать спешит.Кн. Вяземский

I.

«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог;
Его пример другим наука;
Но, Боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же чёрт возьмет тебя!»

II.

Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа
Без предисловий сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель!
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня.

III.

Служив отлично, благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur её сменил.
Ребёнок был резов, но мил.
Monsieur l’Abbé, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.

IV.

Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,
Monsieur прогнали со двора.
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет —
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умён и очень мил.

V.

Мы все учились понемногу,
Чему-нибудь и как-нибудь;
Так воспитаньем, слава Богу,
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был, по мненью многих
(Судей решительных и строгих),
Учёный малый, но педант.
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С учёным видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнём нежданных эпиграмм.

VI.

Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли;
Но дней минувших анекдоты,
От Ромула до наших дней,
Хранил он в памяти своей.

VII.

Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живёт, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.

VIII.

Всего, что знал ещё Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чём он истинный был гений,
Что знал он твёрже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежной
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.

IX.

………………
………………
………………

X.

Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!

XI.

Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь — и вдруг
Добиться тайного свиданья,
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!

XII.

Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!
Когда ж хотелось уничтожить
Ему соперников своих,
Как он язвительно злословил!
Какие сети им готовил!
Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.

XIII. XIV.

………………
………………
………………
………………

XV.

Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Всё равно:
Везде поспеть немудрено.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар
И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет
Не прозвонит ему обед.

XVI.

Уж тёмно: в санки он садится.
«Поди! поди!» — раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talonпомчался: он уверен,
Что там уж ждет его ***.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток,
Пред ним Rost-beef окровавленный,
И трюфли — роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет, —
И Стразбурга пирог нетленный
Меж сыром Лимбургским живым
И ананасом золотым.

XVII.

Ещё бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет;
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почетный гражданин кулис,
Онегин полетел к театру,
Где каждый, критикой дыша,
Готов охлопать Entrechat,
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать для того,
Чтоб только слышали его.

XVIII.

Волшебный край! Там в стары годы,
Сатиры смелой властелин,
Блистал Фонвизин, друг свободы,
И переимчивый Княжнин;
Там Озеров невольны дани
Народных слез, рукоплесканий
С младой Семеновой делил;
Там наш Катенин воскресил
Корнеля гений величавой;
Там вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой;
Там и Дидло венчался славой:
Там, там, под сению кулис,
Младые дни мои неслись.

XIX.

Мои богини! Что вы? Где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Все те же ль вы? Другие ль девы,
Сменив, не заменили вас?
Услышу ль вновь я ваши хоры?
Узрю ли русской Терпсихоры
Душой исполненный полет?
Иль взор унылый не найдет
Знакомых лиц на сцене скучной,
И, устремив на чуждый свет
Разочарованный лорнет,
Веселья зритель равнодушной,
Безмолвно буду я зевать
И о былом воспоминать?

XX.

Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла, всё кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
Блистательна, полувоздушна,
Смычку волшебному послушна,
Толпою нимф окружена,
Стоит Истомина; она,
Одной ногой касаясь пола,
Другою медленно кружит,
И вдруг прыжок, и вдруг летит,
Летит, как пух от уст Эола;
То стан совьет, то разовьет,
И быстрой ножкой ножку бьет.

XXI.

Всё хлопает. Онегин входит:
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет, скосясь, наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеяньи взглянул,
Отворотился, и зевнул,
И молвил: «всех пора на смену;
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел».

XXII.

Еще амуры, черти, змеи
На сцене скачут и шумят,
Еще усталые лакеи
На шубах у подъезда спят;
Еще не перестали топать,
Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари;
Еще, прозябнув, бьются кони,
Наскуча упряжью своей,
И кучера, вокруг огней,
Бранят господ и бьют в ладони:
А уж Онегин вышел вон;
Домой одеться едет он.

XXIII.

Изображу ль в картине верной
Уединенный кабинет,
Где мод воспитанник примерной
Одет, раздет и вновь одет?
Всё, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильной
И по Балтическим волнам
За лес и сало возит нам,
Всё, что в Париже вкус голодной,
Полезный промысел избрав,
Изобретает для забав,
Для роскоши, для неги модной, —
Всё украшало кабинет
Философа в осьмнадцать лет.

XXIV.

Янтарь на трубках Цареграда,
Фарфор и бронза на столе,
И, чувств изнеженных отрада,
Духи в граненом хрустале;
Гребенки, пилочки стальные,
Прямые ножницы, кривые,
И щетки тридцати родов —
И для ногтей, и для зубов.
Руссо (замечу мимоходом)
Не мог понять, как важный Грим
Смел чистить ногти перед ним,
Красноречивым сумасбродом:
Защитник вольности и прав
В сем случае совсем неправ.

XXV.

Быть можно дельным человеком
И думать о красе ногтей:
К чему бесплодно спорить с веком?
Обычай деспот меж людей.
Второй ***, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт.
Он три часа, по крайней мере,
Пред зеркалами проводил
И из уборной выходил
Подобный ветреной Венере,
Когда, надев мужской наряд,
Богиня едет в маскарад.

XXVI.

В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б это было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет,
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо меньше б мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.

XXVII.

У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам, и модных чудаков.

XXVIII.

Вот наш герой подъехал к сеням;
Швейцара мимо, он стрелой
Взлетел по мраморным ступеням,
Расправил волоса рукой,
Вошел. Полна народу зала;
Музыка уж греметь устала;
Толпа мазуркой занята;
Кругом и шум, и теснота;
Бренчат кавалергарда шпоры;
Летают ножки милых дам;
По их пленительным следам
Летают пламенные взоры,
И ревом скрыпок заглушен
Ревнивый шепот модных жен.

XXIX.

Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то избави, Боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.

XXX.

Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки: только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах, долго я забыть не мог
Две ножки!.. Грустный, охладелой,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.

XXXI.

Когда ж, и где, в какой пустыне,
Безумец, их забудешь ты?
Ах, ножки, ножки! Где вы ныне?
Где мнете вешние цветы?
Взлелеяны в восточной неге,
На северном, печальном снеге
Вы не оставили следов:
Любили мягких вы ковров
Роскошное прикосновенье.
Давно ль для вас я забывал
И жажду славы, и похвал,
И край отцев, и заточенье?
Исчезло счастье юных лет —
Как на лугах ваш легкий след.

XXXII.

Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя взгляду
Неоцененную награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал.

XXXIII.

Я помню море пред грозою:
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к ее ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Нет, никогда средь пылких дней
Кипящей младости моей
Я не желал с таким мученьем
Лобзать уста младых Армид,
Иль розы пламенных ланит,
Иль перси, полные томленьем;
Нет, никогда порыв страстей
Так не терзал души моей!

XXXIV.

Мне памятно другое время:
В заветных иногда мечтах
Держу я счастливое стремя
И ножку чувствую в руках;
Опять кипит воображенье,
Опять ее прикосновенье
Зажгло в увядшем сердце кровь,
Опять тоска, опять любовь…
Но полно прославлять надменных
Болтливой лирою своей:
Они не стоят ни страстей,
Ни песен, ими вдохновенных:
Слова и взор волшебниц сих
Обманчивы, как ножки их.

XXXV.

Что ж мой Онегин? Полусонный
В постелю с бала едет он:
А Петербург неугомонный
Уж барабаном пробужден.
Встает купец, идет разносчик,
На биржу тянется извозчик,
С кувшином охтенка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.
Проснулся утра шум приятный,
Открыты ставни, трубный дым
Столбом восходит голубым,
И хлебник, немец аккуратный,
В бумажном колпаке, не раз
Уж отворял свой васисдас.

XXXVI.

Но, шумом бала утомленной
И утро в полночь обратя,
Спокойно спит в тени блаженной
Забав и роскоши дитя.
Проснется за полдень, и снова
До утра жизнь его готова,
Однообразна и пестра,
И завтра то же, что вчера.
Но был ли счастлив мой Евгений,
Свободный, в цвете лучших лет,
Среди блистательных побед,
Среди вседневных наслаждений?
Вотще ли был он средь пиров
Неосторожен и здоров?

XXXVII.

Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум:
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем, что не всегда же мог
Beef-steaks и стразбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.

XXXVIII.

Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава Богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.

XXXIX. XL. XLI.

………………
………………
………………

XLII.

Причудницы большого света!
Всех прежде вас оставил он.
И правда то, что в наши лета
Довольно скучен высший тон.
Хоть, может быть, иная дама
Толкует Сея и Бентама;
Но вообще их разговор
Несносный, хоть невинный вздор.
К тому ж они так непорочны,
Так величавы, так умны,
Так благочестия полны,
Так осмотрительны, так точны,
Так неприступны для мужчин,
Что вид их уж рождает сплин.

XLIII.

И вы, красотки молодые,
Которых позднею порой
Уносят дрожки удалые
По петербургской мостовой,
И вас покинул мой Евгений.
Отступник бурных наслаждений,
Онегин дома заперся,
Зевая, за перо взялся,
Хотел писать — но труд упорный
Ему был тошен; ничего
Не вышло из пера его,
И не попал он в цех задорный
Людей, о коих не сужу,
Затем, что к ним принадлежу.

XLIV.

И снова преданный безделью,
Томясь душевной пустотой,
Уселся он с похвальной целью
Себе присвоить ум чужой;
Отрядом книг уставил полку,
Читал, читал, а всё без толку:
Там скука, там обман и бред;
В том совести, в том смысла нет;
На всех различные вериги;
И устарела старина,
И старым бредит новизна.
Как женщин, он оставил книги,
И полку, с пыльной их семьей,
Задернул траурной тафтой.

XLV.

Условий света свергнув бремя,
Как он, отстав от суеты,
С ним подружился я в то время.
Мне нравились его черты,
Мечтам невольная преданность,
Неподражательная странность
И резкий, охлажденный ум.
Я был озлоблен, он угрюм;
Страстей игру мы знали оба:
Томила жизнь обоих нас;
В обоих сердца жар погас;
Обоих ожидала злоба
Слепой Фортуны и людей
На самом утре наших дней.

XLVI.

Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;
Кто чувствовал, того тревожит
Призрак невозвратимых дней:
Тому уж нет очарований.
Того змия воспоминаний,
Того раскаянье грызет.
Всё это часто придает
Большую прелесть разговору.
Сперва Онегина язык
Меня смущал; но я привык
К его язвительному спору,
И к шутке, с желчью пополам,
И злости мрачных эпиграмм.

XLVII.

Как часто летнею порою,
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою,
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы,
Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь,
Чувствительны, беспечны вновь,
Дыханьем ночи благосклонной
Безмолвно упивались мы!
Как в лес зеленый из тюрьмы
Перенесен колодник сонной,
Так уносились мы мечтой
К началу жизни молодой.

XLVIII.

А. С. Пушкин. Автопортрет с Онегиным на набережной Невы
(1824 год)С душою, полной сожалений,
И опершися на гранит,
Стоял задумчиво Евгений,
Как описал себя Пиит.
Всё было тихо; лишь ночные
Перекликались часовые;
Да дрожек отдаленный стук
С Мильонной раздавался вдруг;
Лишь лодка, веслами махая,
Плыла по дремлющей реке:
И нас пленяли вдалеке
Рожок и песня удалая.
Но слаще, средь ночных забав,
Напев Торкватовых октав!

XLIX.

Адриатические волны,
О, Брента! нет, увижу вас,
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на воле,
С венециянкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле, —
С ней обретут уста мои
Язык Петрарки и любви.

L.

Придет ли час моей свободы?
Пора, пора! — взываю к ней;
Брожу над морем, жду погоды,
Маню ветрила кораблей.
Под ризой бурь, с волнами споря,
По вольному распутью моря
Когда ж начну я вольный бег?
Пора покинуть скучный брег
Мне неприязненной стихии,
И средь полуденных зыбей,
Под небом Африки моей,
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил,
Где сердце я похоронил.

LI.

Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди старика.

LII.

Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал мой роман);
Но, прилетев в деревню дяди,
Его нашел уж на столе,
Как дань, готовую земле.

LIII.

Нашел он полон двор услуги;
К покойному со всех сторон
Съезжались недруги и други,
Охотники до похорон.
Покойника похоронили.
Попы и гости ели, пили,
И после важно разошлись,
Как будто делом занялись.
Вот наш Онегин сельский житель,
Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный, а досель
Порядка враг и расточитель,
И очень рад, что прежний путь
Переменил на что-нибудь.

LIV.

Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле,
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в деревне скука та же,
Хоть нет ни улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его на страже
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.

LV.

Я был рожден для жизни мирной,
Для деревенской тишины:
В глуши звучнее голос лирной,
Живее творческие сны.
Досугам посвятясь невинным,
Брожу над озером пустынным,
И far nienteмой закон.
Я каждым утром пробужден
Для сладкой неги и свободы:
Читаю мало, много сплю,
Летучей славы не ловлю.
Не так ли я в былые годы
Провел в бездействии, в тени
Мои счастливейшие дни?

LVI.

Цветы, любовь, деревня, праздность,
Поля! я предан вам душой.
Всегда я рад заметить разность
Между Онегиным и мной,
Чтобы насмешливый читатель
Или какой-нибудь издатель
Замысловатой клеветы,
Сличая здесь мои черты,
Не повторял потом безбожно,
Что намарал я свой портрет,
Как Байрон, гордости поэт, —
Как будто нам уж невозможно
Писать поэмы о другом,
Как только о себе самом?

LVII.

Замечу кстати: все поэты —
Любви мечтательной друзья.
Бывало, милые предметы
Мне снились, и душа моя
Их образ тайный сохранила;
Их после Муза оживила:
Так я, беспечен, воспевал
И деву гор, мой идеал,
И пленниц берегов Салгира.
Теперь от вас, мои друзья,
Вопрос нередко слышу я:
«О ком твоя вздыхает лира?
Кому, в толпе ревнивых дев,
Ты посвятил ее напев?

LVIII.

Чей взор, волнуя вдохновенье,
Умильной лаской наградил
Твое задумчивое пенье?
Кого твой стих боготворил?» —
И, други, никого, ей-богу!
Любви безумную тревогу
Я безотрадно испытал.
Блажен, кто с нею сочетал
Горячку рифм: он тем удвоил
Поэзии священный бред,
Петрарке шествуя вослед,
А муки сердца успокоил,
Поймал и славу между тем;
Но я, любя, был глуп и нем.

LIX.

Прошла любовь, явилась Муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует;
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов;
Погасший пепел уж не вспыхнет,
Я всё грущу; но слез уж нет,
И скоро, скоро бури след
В душе моей совсем утихнет:
Тогда-то я начну писать
Поэму, песен в двадцать пять.

id77

Здравствуйте уважаемые.
Предлагаю продолжить читать бессмертное и великолепное произведение Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин». Первую часть мы с Вами начали вот тут вот: http://id77.livejournal.com/840040.html
Служив отлично благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил.
Ребенок был резов, но мил.
Monsieur l’Abbé, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.
То, что к Евгению ходила сначала Мадам, а затем месье Аббат – это система стандартного «благородного» образования тех лет. Французский язык был основным, иногда и первым языком русской аристократии. Скажем, знаменитый декабрист Михаил Бестужев-Рюмин русского практически не знал, и изучал его уже перед смертью. Такие вот дела 🙂 Понятно, что при таком образовании, важно, чтобы первые нянечки и учителя были носителями французского языка. С Мадам то все понятно, а вот почему второй учитель был Аббатом. Первоначально, в юности, я думал, что это его фамилия.
М. Бестужев-Рюмин
Ан нет – тут идет намек на его клерикальное , сиречь церковное прошлое. Я думаю, что он вынужден бежать из революционной Франции, где служителям Церкви очень доставалось, и подвизался в России на должности учителя. И как показывает практика, учителем он был неплохим 🙂 Кстати, слово убогой не несет никакого отрицательного значения. Месье Аббат был просто беден, и Пушкин употребляет здесь данный термин именно в данном контексте. Он кормился со стола своего ученика, а отец платил ему пусть небольшое, но жалование.
Кстати, что гуляли они в Летнем Саду, который к тому времени получил нынешние границы, говорит о том, что жил Евгений неподалеку.
Решетки Летнего Сада.
Продолжим.
Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,
Monsieur прогнали со двора.
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде,
Как dandy лондонский одет —
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умен и очень мил.

Настоящие денди 🙂
Как я уже говорил выше, месье Аббат оказался неплохим учителем и хорошо обучил Евгений. Это видно и в этой строфе и в следующих. Термин денди пошел в народ, как говорится, и с тех пор стал обозначать мужчину, подчёркнуто следящего за эстетикой внешнего вида и поведения, а также за изысканностью речи и куртуазностью поведения. Это отдельная тема для разговора, и мы с удовольствием об этом еще поговорим в следующий раз. Сам термин произошел от шотландского глагола «dander» (гулять) и обозначал щеголей и богачей. Первым настоящим денди, так сказать, «иконой стиля» стал Джордж Брайан Браммел, друг и советник по вопросам одежды будущего короля Георга IV.
Д.Б. Браммел
Мазурка – это первоначально польский национальный быстрый танец, который получил свое наименование в честь мазуров или мазовшан – жителей Мазовии (Мазурии), части центральной Польши. В годы описываемые в романе, мазурка стала крайне популярным танцем на балах, и уметь ее танцевать – было признаком «продвинутости». Чуть позже мазурку выведет на новый уровень великий Ф. Шопен.
Пойдем дальше…
Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу,
У нас немудрено блеснуть.
Онегин был по мненью многих
(Судей решительных и строгих)
Ученый малый, но педант:
Имел он счастливый талант
Без принужденья в разговоре
Коснуться до всего слегка,
С ученым видом знатока
Хранить молчанье в важном споре
И возбуждать улыбку дам
Огнем нежданных эпиграмм.
Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли:
Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей.
Учите латынь, внатури…:-)))
Знание исторических анекдотов – это прекрасно. Юрий Владимирович Никулин и Роман Трахтенберг это бы одобрили 🙂 Ставить vale в конце письма – это не только красиво, но также и правильно. Ведь перевелдя на совсем исконно русский это можно было токовать как «Будь здрав, боярин» 🙂 И если Вы, мои уважаемые читатели, будете в конце своего письменного монолога в ходе выяснения важнейшего вопроса бытия «кто не прав в интернете» ставить не только dixi, но и vale – это будет красиво 🙂
Потолковать об Ювенале ныне не очень получится, ибо не всегда с кем, а зря. Децим Юний Ювенал – это римский поэт-сатирик, современник императоров Веспасииана и Траяна. Местами – досталяет 🙂 Хотя одно выражение, связанное с этим римлянином любому из Вас, безусловно, знакомо. Это «В здоровом теле — здоровый дух». Но о нем мы с Вами более подробно говорили вот тут вот: http://id77.livejournal.com/154514.html
(если не читали – возьму на себя смелость посоветовать)
Вергилиевскую Энеиду, мы изучали в Университете. Про школу не помню, но по идее, вроде могли и изучать. Этот эпик рассказывает о переселении троянского царевича Энея на Аппенины и основание города Альба Лонга, ставшего центром Латинского союза впоследствии. О чем мы тоже с Вами немного говорили вот тут вот:http://id77.livejournal.com/155169.html
Именно такую гравюру Вергилия мог видеть Евгений 🙂
Я Вам признаюсь честно, в отличии от Евгения, я вообще не знаю наизусть ни одного стиха из Энеиды. Интересно, что Энеида стала образцом для подражания, и произвела на свет кучу переделок и вариаций. В том числе и довольно забавную «Энеиду» Ивана Котляревского, если не ошибаюсь, чуть ли не первого произведения на украинском языке.
Продолжение следует…
Приятного времени суток.

Tags: Искусство, Книги

Здравствуйте уважаемые.
Продолжем с Вами читать вместе «Евгения Онегина». В прошлый раз остановились вот тут вот:http://id77.livejournal.com/850894.html
Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокой эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
То, что Евгений не мог отличить ямба от хорея говорит о том, что все-таки в его образовании были пробелы, а главное, он был чужд стихосложению, и всего того, что с ним связано. И ямб и хорей – это стихотворные размеры. Ямб – самый простой размер, который широко и всячески распространенный. Это двухсложная стихотворная стопа с ударением на втором слоге. Вот пример пятистопного ямба:
Волчица ты! Тебя я презираю!
К Птибурдукову ты уходишь от меня!
У Хорея же, ударение идет на первый слог. Пример:
В небе тают облака,
И, лучистая на зное,
В искрах катится река,
Словно зеркало стальное
метрические стопы
Кто такой Гомер, я думаю, объяснять не надо (Его фамилия не Симпсон – сразу же говорю), а вот с Феокритом, думаю, знакомы немногие. Тоже грек, тоже поэт, который прославился своими идилиями. Я более подробно узнал о нем, когда был на прекрасном греческом острове Кос, где и творил этот поэт при храме Асклепия. И знаете, проникся. Место там такое, правильное…
Феокрит на Косе
Адам Смит – это фактически пророк и апостол современной экономической теории. Если у Вас в ВУЗе была экономика – вы читали работы этого шотландца. Ну хотя бы работу «О богатстве народов», которая была крайне популярна в те времена. Евгений, прочел оную (причем естественно на французском, ибо английский был не в чести) – и стал себя считать видным знатоком и учить отца.
Адам Смит
Кстати, судя по всему название этой книги Пушкин обыграл намеряно «мог судить о том как государство богатеет». Простой продукт – это земля, и это уже теории французских экономистов того времени. Тут Пушкин нам, видимо показывает, этакий конфликт более эрудированного сына с более патриархальным отцом. Но по сути, никакого конфликта нет,ибо автор иронизирует, называя Евгения «глубоким» знатоком. Да и мог ли юноша, поверхностно нахватавшийся знаний в основах экономики помочь избежать разорения своему отцу? Нет конечно, только в теории.
Но давайте процитируем на сегодня последнюю часть.
Всего, что знал еще Евгений,
Пересказать мне недосуг;
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.

Овидий.
В общем, был Онегин не только сибарит и ленивый белоручка, но и коварный соблазнитель. О чем мы еще убедимся позже. Не только любитель, но и настоящий профи 🙂
Не все знают, кто такой Назон, но уж точно хоть раз слышали имя Овидий. Это один и тот же человек. Полное имя Публий Овидий Назон. Древнеримский поэт и острослов, один из самых известных и популярных, живший на рубеже 1 века н.э. Если не читали его метаморфозы – очень советую. И интересно, и они выступили примером для подражания для кучи авторов. Тот же Пушкин, насколько я знаю, очень любил и ценил Овидия. Науку страсти нежной он воспел, скорее всего, в другом своем известном крупном произведении «Науки любить». Или быть может в любовных элегиях.
Это я обнаружил, читая «Науку любви» в книге Издательства «Янтарный сказ», Калининград, 2002
При императоре Августе, фиг его знает почему, крайне популярный поэт был сослан в ссылку в Причерноморье в город Томы (ныне Констанца). Прикол в том. Что никакая это не Молдавия, а Добруджа, и более того, этот город на берегу моря, а не в степях. Бывшему в Кишиневе в ссылке Пушкину, сие абсолютно четко известно. Зачем он допустил осознанную ошибку – неясно. Хотя, смотря на его оценки по географии в Лицее, может быть ошибка была и неосознанная 🙂
Продолжение следует…
Приятного времени суток

Tags: Искусство, Книги

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *